Страница 38 из 116
Глава 18
София
Я не ушла.
Стояла в дверях раздевалки, рука на ручке, и не могла заставить себя сделать шаг. За спиной — он, сломленный, настоящий. Впереди — коридор, нормальная жизнь, возможность притвориться, что ничего не было.
Я выбрала его.
— София? — Его голос был хриплым. — Ты ещё здесь?
Я обернулась. Закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной.
— Расскажи мне всё.
— Я уже...
— Нет. Не «плечо болит, врачи говорят операция». Всё. Почему ты так боишься остановиться? Почему готов разрушить себя ради одного чемпионата?
Он смотрел на меня — долго, изучающе. Я видела, как он взвешивает: довериться или оттолкнуть. Привычная защита против чего-то нового.
— Сядь, — сказал он наконец.
Я подошла. Села рядом — там же, где минуту назад. Наши плечи почти соприкасались.
Он молчал. Я ждала.
— Мне было семнадцать, — начал он тихо. — Юниорская сборная по хоккею. Я был лучшим. Не хвастаюсь — просто факт. Тренеры говорили, что у меня талант, который появляется раз в поколение. Отец... — он усмехнулся криво. — Отец был в экстазе. Наконец-то сын, которым можно гордиться. Не как старший, который сидит за компьютером. Настоящий мужчина. Спортсмен. Победитель.
Я слушала. Не перебивала.
— Чемпионат мира среди юниоров. Финал. Мы проигрывали одну шайбу, до конца — три минуты. Я пошёл на прорыв. Обыграл одного, второго... — Его голос изменился. Стал глуше. — Защитник врезался в меня сбоку. Не специально, просто... хоккей. Я упал на плечо. Услышал хруст.
Я непроизвольно коснулась его руки. Он не отстранился.
— Разрыв связок. Трещина в суставе. Врачи сказали — полгода восстановления, потом можно вернуться. Но отец... — Алекс замолчал. Сглотнул. — Отец сказал, что я должен играть. Через месяц был турнир, важный для спонсоров. Он накачал меня обезболивающими и выпустил на лёд.
— Господи...
— Я доиграл турнир. Мы выиграли. Отец получил свои контракты. А моё плечо... — он пожал здоровым плечом. — Оно так и не восстановилось нормально. Я играл через боль три года. Потом переключился на плавание — меньше нагрузка. Но повреждение осталось. И с каждым годом становится хуже.
Я сидела, переваривая услышанное. Виктор Северов. Отец, который ломал не только партнёров — собственного сына.
— Почему ты не сделаешь операцию сейчас?
— Потому что тогда всё будет зря. — Он повернулся ко мне, и в его глазах было что-то отчаянное. — Три года боли. Три года тренировок, несмотря ни на что. Если я сдамся сейчас, перед главным чемпионатом... это будет означать, что отец был прав. Что я слабак. Что я не Северов.
— Это бред.
— Может быть. — Он усмехнулся. — Но этот бред живёт в моей голове двадцать один год. Не так просто от него избавиться.
Я понимала. Боже, как я понимала. Голоса в голове, которые говорят, что ты недостаточно хорош. Что нужно доказывать, доказывать, доказывать — и всё равно будет мало.
— Мой отец, — сказала я, и он поднял глаза, — тоже умеет ломать.
— Расскажи.
Это не было требованием. Это было приглашением.
— Он режиссёр. Талантливый, харизматичный, невозможный. Когда мне было восемь, он взял меня на репетицию. Я стояла за кулисами и смотрела, как он работает с актёрами. Он был... как бог. Всё ему подчинялось — свет, звук, люди. И я подумала: я хочу так же. Хочу создавать миры.
Алекс слушал. Внимательно, не отводя глаз.
— Я начала играть в школьных спектаклях. Потом — в любительском театре. Отец иногда приходил. Иногда. Когда не был занят чем-то более важным. А потом он исчезал — на месяцы, на годы. Появлялся с подарками и обещаниями. И исчезал снова.
— И ты всё равно хотела быть как он.
— Хуже. — Я горько усмехнулась. — Я хотела быть достаточно хорошей, чтобы он остался.
Тишина. Он не говорил «мне жаль» — и я была благодарна. Жалость не нужна. Понимание — да.
— Каждая роль, каждое прослушивание, — продолжала я, — я думаю: а вдруг это будет та, после которой он посмотрит на меня и скажет «я горжусь тобой»? И не уйдёт. — Я сглотнула комок в горле. — Двадцать лет, а я всё ещё жду одобрения от человека, который не умеет любить и...
— И он хочет, чтобы ты свела его с нашей семьей...
Я вздрогнула.
— Откуда ты знаешь?
— Ты сама сказала. Ночью, на кухне.
Я забыла. Забыла, что рассказала ему.
— Да, — призналась я. — Он ставит «Чайку» в Праге. Роль Нины Заречной. Моя мечта с шестнадцати лет. И всё, что нужно — познакомить его с твоей семьёй. Найти инвестора.
— И ты...?
— Я не знаю. — Честно. Больно. — Это роль, о которой я мечтала всю жизнь. Но цена... Использовать людей, которые мне доверяют. Тебя. Бэллу. Ярослава.
— Меня ты не используешь, — сказал он тихо.
— Нет?
— Нет. Ты могла бы. Легко. Подобраться, очаровать, получить что хочешь. Но ты здесь. Сидишь со мной в раздевалке. Слушаешь мои жалкие истории.
— Они не жалкие.
— Тогда какие?
— Человеческие, — сказала я. — Просто человеческие.
Он смотрел на меня — и что-то в его взгляде изменилось. Растаяло. Стена, которую он строил три дня, рухнула окончательно.
— Я не хочу, чтобы тебя использовали, — сказала я вдруг.
— В смысле?
— Есть кое-что, что тебе нужно знать. Про Кристину. Про человека, который ей звонит.
Он напрягся.
— Откуда ты знаешь про Кристину?
— Она сама рассказала. Вчера. Мы встречались.
Пауза. Я видела, как он обрабатывает информацию.
— И что она сказала?
Я рассказала. Всё — про мистера Икс, про шантаж, про угрозы её матери. Про то, что кто-то хочет уничтожить его карьеру, используя информацию о травме.
Он слушал молча. Лицо — непроницаемое.
— Дэн нашёл след, — сказал он, когда я закончила. — Ведёт к Артуру Вернову. Конкурент отца.
— Ты думаешь, это он?
— Не знаю. Но кто-то копает под нашу семью. Глубоко. — Он потёр переносицу. — И я не знаю, кому доверять.
— Мне можешь, — сказала я.
Он посмотрел на меня. Долго, пристально.
— Почему ты мне это рассказала? Про Кристину, про шантаж?
Вопрос повис в воздухе. Простой и сложный одновременно.
Я могла соврать. Сказать: потому что это правильно. Потому что Бэлла — моя подруга. Потому что справедливость.
Но я устала врать. Себе — в первую очередь.
— Потому что ты рассказал мне, — сказала я тихо. — О травме. О страхе. О том, что чувствуешь. Ты доверился первым.
Его рука накрыла мою. Тёплая, сильная. Пальцы переплелись.