Магнит ненависти. Соперники

Глава 2

София

Сентябрьская погода встретила меня солнцем и ветром — тем особенным ветром ранней осени, который пахнет одновременно летом и его концом. Листья на бульварах ещё зеленели, но уже с золотистой каймой, словно кто-то обвёл их тонкой кистью. Я шла быстрым шагом к метро, на ходу повторяя монолог.

«Я — чайка. Нет, не то. Я — актриса...»

Я спустилась в метро, втиснулась в вагон, проехала четыре станции, вышла на «Чистых прудах» и почти побежала к Театральному переулку, где располагалась студия Вершинина. На часах — девять двадцать две. Сорок минут в запасе. Достаточно, чтобы заскочить за кофе в «Кофеин» на углу, успокоить нервы, ещё раз пройтись по тексту.

Кофейня была маленькой — пять столиков, длинная деревянная стойка, запах свежей выпечки и арабики. Очередь из трёх человек. Я встала в конец, глядя на меню, хотя и так знала, что закажу. Латте с карамелью. Мой маленький ритуал перед каждым прослушиванием — те самые ритуальные четыреста рублей, которых скоро будет жалко, потому что мамина стиральная машинка пропела «гудбайте, денюжки».

Я достала телефон. Лерка прислала мем с котом в берете и подписью «метод Станиславского». Бэлла — голосовое: «Не забывай дышать. Ты забываешь дышать, когда нервничаешь. Вдох — четыре счёта, выдох — шесть. Люблю тебя». Мама — фото лужи на полу кухни с подписью: «Вот».

Я закрыла чат с мамой, не ответив. Потом почувствовала укол вины. Потом разозлилась на укол вины. Потом разозлилась на то, что злюсь. Обычная последовательность.

— Латте с карамелью, — сказала я бариста — парню с пирсингом в брови и усталыми добрыми глазами.

— Имя?

— София. – Выпалила я, как на допросе, даже не задумавшись.

— Красивое.

— Спасибо. Моя мама тоже так считает.

Парень улыбнулся, записал имя на стаканчике. Я отошла к стойке ожидания, снова уткнулась в телефон. Монолог. Текст. Каждое слово — на месте, я знала его наизусть, но всё равно перечитывала, потому что мозг услужливо подбрасывал сценарии: «А что если забудешь? А что, если голос сядет? А что, если Машка Громова будет лучше? А что если...»

— Латте с карамелью для Софии!

Я подняла голову, шагнула к стойке, протянула руку за стаканчиком — и в этот момент кто-то врезался в неё сзади.

Нет, не «кто-то». Что-то. Стена. Тёплая, твёрдая, пахнущая сандалом и чем-то цитрусовым стена, которая двигалась, и дышала, и держала в руках свой собственный стаканчик — из которого горячий латте щедрой волной выплеснулся прямо на мое тёмно-зелёное платье.

Время остановилось.

Горячо. Мокро. Коричневое пятно расползалось по ткани, как чернила в воде. Стаканчик, который я так и не успела взять, покачнулся на стойке.

Я медленно повернулась.

Передо мной стоял парень.

Высокий — я, со своим метром семьдесят один, едва доставала ему до подбородка. Широкоплечий — тёмно-синяя спортивная куртка с логотипом какого-то клуба обтягивала его так, что оставалось мало простора для воображения. Тёмно-русые волосы — чуть длиннее, чем принято у спортсменов, слегка вьющиеся, упавшие на лоб. И глаза — тёмно-карие, почти чёрные, с какой-то дьявольской искрой, которую София заметила сразу, несмотря на ярость, уже закипавшую в ней, как тот самый латте.

Он смотрел на меня.

Потом — на пятно на платье.

Потом — снова на меня.

И — улыбнулся.

Не виновато. Не сочувственно. Нет. Он улыбнулся так, словно это было забавно. Словно он стоял в первом ряду комедии, а актриса на сцене только что эффектно поскользнулась на банановой кожуре.

— Ну, — сказал он. Голос низкий, чуть хрипловатый, с ленивой интонацией человека, которому мир ни разу не отказывал. — По крайней мере, латте тебе идет.

Я моргнула, приподняв удивленно бровь.

— Что?

— Цвет. К платью подходит. — Он чуть наклонил голову, разглядывая пятно с видом эксперта. — Хотя, может, капучино смотрелось бы лучше. Более тёплый оттенок.

Удивительно, но я не сразу нашла слова. Не потому, что их не было, — о нет, слова были, целый водопад слов, — а потому, что мой мозг на мгновение завис между двумя реакциями: расплакаться или убить.

Победила третья.

— Ты. Облил. Меня, — произнесла я раздельно, каждое слово — как удар молотка.

— Технически, — он поднял свой полупустой стаканчик, — это был обоюдный инцидент. Ты стояла прямо на проходе.

— Я стояла у стойки выдачи! Это — единственное место, где нужно стоять!

— Ну, можно было стоять чуть левее.

— Чуть... — Я задохнулась. Я чувствовала, как горячий кофе пропитывает ткань платья, как он стекает вниз, к подолу, как липкая карамельная сладость расползается по коже. И этот — этот человек — стоит и рассуждает о том, что я должна была стоять левее.

— Ты даже не извинишься? — Мой голос поднялся на полтона. Бариста за стойкой замер с молочником в руке. Девушка за дальним столиком подняла голову от ноутбука.

Парень — стена, сандал, дьявольские глаза — посмотрел на меня с выражением мягкого удивления, словно кошка только что заговорила с ним на латыни.

— Я как раз собирался, — сказал он, — но ты начала кричать, и мне стало интересно посмотреть, чем это закончится.

— Кричать?! Я не кричу!

— Ты определённо кричишь. — Он достал из кармана салфетку и протянул мне. Одну. Одну салфетку на литр пролитого латте. — Вот. Мирное предложение.

Я посмотрела на салфетку. Потом на него. Потом снова на салфетку.

— Ты издеваешься?

— Нет. Я реально пытаюсь помочь. Но ты слишком занята тем, чтобы изображать трагедию.

Вот. Вот это слово. Трагедию.

Что-то внутри меня щёлкнуло. Тот самый переключатель, который Бэлла называла «красной кнопкой» и умоляла никогда не нажимать в общественных местах.

— Трагедию? — Я сделала шаг вперёд. Он не отступил — стоял, как скала, — но я заметила, как его брови чуть приподнялись. — Трагедию? Я стою в испорченном платье, в которое я влезла двадцать минут назад специально для самого важного прослушивания в моей жизни. У меня тридцать пять минут до выхода на сцену. У меня нет сменной одежды. У меня нет денег на новое платье. У меня мать звонит в семь утра, потому что сломалась стиральная машина, а я не могу ей помочь, потому что отдаю последнее. А теперь какой-то... — я окинула его взглядом, — какой-то качок в кроссовках обливает меня кофе и говорит, что это обоюдный инцидент. Так вот, нет. Это не трагедия. Это обычный день. Трагедию я тебе могу показать на сцене. Если, конечно, ты когда-нибудь был в театре, в чём я сильно сомневаюсь.

Тишина.