Страница 23 из 116
А потом — ещё одно. «Три сестры», отрывок, Маша. Она говорила о вере, о пустоте, о жизни, которая проходит мимо, и её глаза были мокрыми, хотя она не плакала.
Ещё одно. Ещё.
Час спустя я понял, что посмотрел всё, что мог найти. Каждое видео, каждое интервью, каждую фотографию.
Я положил телефон. Потёр лицо руками.
— Какого чёрта ты делаешь, Северов? — Спросил я вслух.
Пустая квартира не ответила.
Она играла. Это её профессия. Кристина права — она умеет становиться кем-то другим. Откуда мне знать, что в кладовке была настоящая София, а не ещё одна роль?
Но я помнил, как она дрожала. Помнил её дыхание. Помнил, как расширялись её зрачки.
Это нельзя сыграть. Можно сыграть страсть, злость, даже ненависть. Но нельзя сыграть вот это — момент, когда маска соскальзывает и ты видишь человека. Настоящего. Испуганного. Живого.
Или можно? Откуда мне знать?
Телефон завибрировал. Сообщение от Ярослава.
«Приезжай завтра на дачу. Бэлла позовёт Софию. Повеселимся».
Я смотрел на экран. Буквы расплывались.
Здравый смысл говорил: откажись. Держись подальше. Данила прав — нужно быть осторожным с людьми, которые приближаются. Кристина права — у всех есть мотивы.
Мои пальцы набрали:
«Во сколько?»
Ответ пришёл мгновенно:
«К обеду. Привози вино. И плавки. Бассейн прогрелся».
Бассейн.
София в купальнике.
Я застонал, уронил телефон на грудь и закрыл глаза.
Я определённо схожу с ума.
София
Три часа ночи. Потолок в комнате общежития покрыт микротрещинами, и я знаю это, потому что пересчитала каждую. Дважды.
Сорок семь трещин. Или сорок восемь — одна раздваивается у карниза, и я не могу решить, считать ли её за одну или за две.
Господи, я схожу с ума.
Я перевернулась на бок, натянула одеяло до подбородка. Соседка спала на соседней кровати — тихо, ровно, как человек, у которого всё в жизни наконец-то встало на свои места. Она вернулась поздно, светясь изнутри каким-то мягким, тёплым светом, и я точно знала, что она была с парнем. Она не рассказывала. Не нужно было. Это читалось в каждом её движении — в том, как она улыбалась, расчёсывая волосы, в том, как напевала что-то без слов.
Я была рада за неё. Правда, рада.
И мне хотелось задушить её подушкой.
Не из злости — из зависти. Из жгучей, постыдной зависти к тому, что кто-то может вот так просто быть счастливым, а я лежу в темноте и думаю о…
Нет.
Я снова перевернулась на спину. Закрыла глаза.
И сразу увидела — темнота кладовки. Запах хлорки и его одеколона. Тепло чужого тела в сантиметрах от моего. Его дыхание у моего виска, когда он наклонился и прошептал…
Я села на кровати, резко, как от удара тока.
— Хватит, — прошептала я вслух.
Я нашарила телефон на тумбочке. Экран ослепил — 3:17. Ни одного нового сообщения. Конечно, ни одного. А чего я ждала? Что Алекс Северов в три часа ночи напишет мне: «Эй, я тоже не могу уснуть, потому что помню, как ты дрожала…»
Я тихо застонала и упала обратно на подушку.
Проблема была не в том, что произошло. Проблема была в том, что не произошло. Он не поцеловал меня. И ушёл. Просто — ушёл.
Я не знала, что хуже: если бы он поцеловал меня (и я бы ненавидела себя за то, что ответила) или то, что он не поцеловал (и я ненавижу себя за то, что хотела этого).
Как будто это допустимо? Как будто после этого можно просто заснуть?
Алекс Северов — вот кто. Мастер стратегического отступления. Наступить, отступить. Подойти вплотную, а потом испариться. Оставить тебя стоять в пустой кладовке с колотящимся сердцем и ощущением, что земля ушла из-под ног.
Я перебирала этот эпизод, как зацикленную запись. Каждую деталь. Каждое слово.
«Тебе нравится ненавидеть меня, София. Но тебе ещё больше нравится быть рядом со мной».
Самоуверенный, наглый, невыносимый…
…и правый. В этом-то и ужас — он был прав.
Я ненавидела его по привычке, по инерции, по какому-то внутреннему сценарию, написанному ещё в тот день, когда мы впервые столкнулись.
С тех пор мы не разговаривали без яда. Ни разу. Каждая встреча — спарринг. Каждое слово — выпад. Я ждала этих встреч, как боксёр ждёт гонга. Готовила реплики заранее. Репетировала перед зеркалом. Представляла его лицо и подбирала идеальные ответы.
Это ненормально. Я понимаю. Нормальные люди так не ненавидят. Нормальные люди игнорируют тех, кто им неприятен.
Я не игнорировала. Я изучала.
Знала, что он пьёт американо без сахара. Что у него шрам на левой брови — от хоккейной клюшки, когда ему было четырнадцать. Что он трёт переносицу, когда злится, а когда врёт — смотрит чуть левее собеседника. Что его настоящая улыбка, та, которую он почти никому не показывает, начинается с правого уголка рта и поднимается медленно, как рассвет.
Сорок восемь трещин. Определённо сорок восемь.
Я провалилась в сон где-то около пяти — тяжёлый, вязкий, полный обрывков, в которых чьи-то руки держали моё лицо и чей-то голос повторял: «Спокойной ночи».
Будильник взорвался в семь тридцать, и я готова была убить изобретателя этого устройства.
— Доброе утро! — Соседка уже была одета, собрана, с идеальным пучком на макушке.
Я посмотрела на неё из-под одеяла единственным открытым глазом.
— Ненавижу тебя.
— Ты всех сегодня ненавидишь?
— Только тех, кто высыпался.
Она рассмеялась и поставила передо мной кружку с кофе. Общежитский кофе — растворимый, отвратительный, незаменимый.
— Репетиция через час, — напомнила она. — «Три сестры», второй акт. Ты же помнишь?
Я помнила. Маша. Моя Маша — отчаянная, страстная, задыхающаяся в провинциальной тоске. Чехов знал кое-что о женщинах, которые хотят невозможного.
— Помню, — я сделала глоток кофе и обожгла язык. — Чёрт!
— Ты в порядке? — Лика наклонила голову, и в её глазах мелькнуло то мягкое беспокойство, которое она берегла для близких. — Ты вчера легла поздно.
— Не спалось.
— Из-за чего?
Из-за того, что сводный брат Бэллы дружит с человеком, который делает невозможные вещи с моей нервной системой.
— Из-за кофеина, — сказала я. — Выпила латте после восьми, сама виновата.
Лика не поверила. Я видела по её лицу — она не поверила. Но она была из тех людей, которые не давят. Она просто кивнула и вернулась к зеркалу, и за это я любила её больше, чем за что-либо другое.