Страница 26 из 69
Глава 17
Я стояла посреди кухни, не в силах сделать ни шагу, словно ноги мои приросли к холодному кафельному полу, ставшему вдруг единственной реальной точкой опоры в этом мире, рассыпавшемся только что на осколки. Я смотрела на его пустую кружку — недопитый кофе давно остыл, на поверхности образовалась тонкая коричневая плёнка и мне показалось, что я смотрю на себя. Такая же остывшая и застоявшаяся, с плёнкой вместо живого тепла. Как наша любовь, если она вообще была, а не казалась очередной профессиональной иллюзией, которую я сама себе создала.
Я горько заплакала от осознания того, что произошло только что. Никогда бы не подумала, что смогу оказаться в такой ситуации даже в самом страшном сне.
Сначала я просто дышала, глубоко и немного с хрипотцой, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, которая никак не может понять, почему вода вдруг исчезла. Потом горло сжалось, и слёзы потекли сами. Они были непрошенные и такие обжигающие, которые размазывали остатки туши, которая держалась стойко, но не могла держаться вечно.
Я опустилась на пол, прислонившись спиной к холодильнику, который тихо гудел, совершенно равнодушный к моему горю, обхватила колени руками, прижала подбородок к груди и разревелась в голос, как ребёнок, потерявший в толпе мать. Не как адвокат Соболева, заставлявшая трепетать залов суда. И не как сильная женщина, которую все привыкли видеть несгибаемой и стальной. А как обычная женщина, которую бросили и предали. Меня только что назвали холодной и нелюбящей, в то время как я семь лет вкладывала в этого человека всю себя, не жалея ни сил, ни времени, ни своего здоровья. Которая отдавала, а получили в обмен только ложь.
Я плакала долго, может быть, час, может быть, два. Время для меня потеряло смысл, растворилось в слезах, в этой глухой, разрывающей изнутри боли. Я не слышала ничего, кроме собственных всхлипов и тихого гула холодильника, который продолжал работать, продолжал жить своей механической жизнью, не обращая внимания на человека, свернувшегося в позу эмбриона у его подножия.
Телефон зазвонил, вырывая меня из этого забытья. Яркий экран осветил полутьму кухни и я увидела имя сестры.
— Вер? — голос Полины был встревоженным, каким бывает только у людей, которые чувствуют беду за версту. — Ты как? Я звонила уже пять раз, ты не брала трубку.
— Ушёл, — сказала я. Голос мой прозвучал хрипло, будто я накричалась в голос, хотя не произнесла ни слова с тех пор, как за ним закрылась дверь.
— Что? Кто ушёл? — не поняла она, но через секунду до неё дошло, и я услышала, как изменилось её дыхание. — Максим? Ты про Максима?
— Да. Я выгнала его. Положила папку на стол. Он всё видел. Не стал отпираться. Он просто ушёл.
— Я сейчас буду, — заявила она тоном, не терпящим возражений.
— Не надо.
— Я буду через двадцать минут, Вера. Не выключай телефон. Если ты не откроешь дверь, я выломаю её. Учти.
Она сбросила вызов, не дожидаясь ответа, и я осталась сидеть на полу среди остывшего кофе, грязных тарелок, недоеденной яичницы и той огромной, всепоглощающей пустоты, которая заполняла квартиру, как вода заполняет тонущий корабль, просачиваясь в каждую щель квартиры.
Полина приехала не через двадцать минут, ворвавшись в квартиру, даже не сняв обувь и не поздоровавшись. Она нашла меня на кухне, в той же позе, в какой оставил меня телефонный звонок, и, не говоря ни слова, села рядом на пол прямо на холодный кафель, не побоявшись испачкать джинсы. Обняла меня, прижала к себе, и её пахнущие краской руки были единственным, что удерживало меня на этом свете.
— Он врал мне полгода, — сказала я в её плечо, чувствуя, как слёзы снова текут, хотя, казалось, я уже выплакала всё до последней капли. — Называл её тёплой, а меня холодной. Сказал, что я не умею любить, что с ним она забыла, что такое тепло. А я… я просто устала, Полина. Я так устала.
— Ты не холодная, — Полина гладила меня по голове и спутанным волосам, и её голос звучал твёрдо, как приговор, не подлежащий обжалованию. — Ты просто устала. Ты просто держала всё на себе — работу, дом, его, эту чёртову Академию, которая называется жизнью. Ты просто слишком долго была одна в этих отношениях, Вера. Одна. Потому что он был рядом, но его не было. Понимаешь?
— Я адвокат, — всхлипнула я, чувствуя себя маленькой, глупой девчонкой, которая оправдывается перед старшей сестрой за плохую оценку. — Моя работа быть холодной. Я не могу иначе, иначе меня съедят. Судьи, клиенты, противники, они ведь чувствуют слабость, они разрывают таких, как я, на части.
— Твоя работа это твоя работа, — она отстранилась, взяла меня за подбородок, заставила посмотреть себе в глаза. — А ты живой человек, Вера. У тебя есть право чувствовать, плакать и иногда быть слабой. Это не делает тебя плохим адвокатом. Это делает тебя человеком.
— Я чувствую, — сказала я, и голос мой дрогнул. — Мне больно, Полина. Так больно, что я не знаю, как буду жить дальше. Как буду завтра вставать, пить кофе, идти в суд, улыбаться клиентам, когда внутри всё разорвано на куски.
— Знаю, — она снова обняла меня, и мы сидели на полу. Две сестры у которых судьбы так тесно переплетены, что любая боль одной становилась болью другой. Дождь за окном всё шёл, размывая город, смывая грязь с улиц, смывая, наверное, что-то и с наших душ.
— Что теперь? — спросила Полина, когда мои всхлипы наконец стихли, перейдя в тяжёлое, прерывистое дыхание.
— Теперь будет суд, — я вытерла лицо рукавом кофты, оставляя на светлой ткани тёмные разводы туши. — Развод и раздел имущества. Жизнь заново, если, конечно, получится.
— Справишься? — она посмотрела на меня внимательно, как когда-то в детстве, когда учила кататься на велосипеде и видела, что я боюсь упасть.
Я подняла голову, посмотрела в окно, на серое, заплаканное небо. Оно было таким же, как моя душа. Я ответила честно, потому что врать сестре не было ни сил, ни смысла.
— Не знаю, — сказала я. — Я не знаю, справлюсь ли, Полина. Я никогда не была одна. С восемнадцати лет, с первой любви и моего замужеств, перешедшего в этот брак. Я не знаю, кто я без мужчины рядом. Но выбора у меня нет. Не выжить, не вариант.
Полина ничего не сказала, только крепче обняла меня и мы сидели так ещё долго, глядя, как за окном медленно сереет небо, переходя из ночи в утро, в котором, возможно, когда-нибудь снова появится надежда.