Страница 19 из 69
Глава 12
Поздно вечером, когда город за окном уже погасил большинство своих огней, я возвращаюсь домой. В прихожей тихо и темно, только красный глазок сигнализации мигает в углу, отсчитывая секунды. Максима нет, его ботинки не стоят на полке, ключи не лежат в чашке у зеркала. Зато на кухонном столе, придавленная солонкой, обнаруживается записка, написанная его аккуратным врачебным почерком: «У родителей. Маме плохо. Вернусь поздно. Не жди».
Мама. Его мама, Нина Петровна, которую я знаю уже семь лет и которая за это время ни разу серьёзно не болела. Крепкая, энергичная женщина шестидесяти пяти лет, каждое воскресенье звонящая мне с неизменным вопросом о внуках, которых мы всё никак не родим. Здоровая, как сибирский кедр, как та самая бык, о которой говорят в народе. И в тот же вечер ей вдруг становится плохо, так плохо, что взрослый сын бросает всё и мчится к ней, забыв даже позвонить мне?
Я не верю ни одному его слову. Не потому, что хочу не верить, а потому, что слова эти рассыпаются при малейшей проверке, как карточный домик от лёгкого дуновения.
Я звоню его матери, набирая номер дрожащими пальцами и жду, когда она снимет трубку. Гудок, второй, третий и вот уже знакомый, бодрый голос разрывает тишину:
— Алло, Верочка, привет! — Нина Петровна звучит так, будто только что вернулась с утренней пробежки — энергично, звонко, с той жизнерадостностью, которую невозможно сымитировать. — Что-то случилось? Ты так поздно звонишь.
— Здравствуйте, Нина Петровна, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал как обычно. — Как ваше здоровье?
— Отличное! — она смеётся, и в этом смехе нет ни намёка на болезнь. — А что? На что жалуетесь? Давление в норме, спина не болит, даже внуков нянчить готова хоть завтра.
— Максим сказал, что вы плохо себя чувствуете, — произношу я осторожно, хотя внутри уже всё сжалось в тугой комок. — Он у вас сейчас?
— Нет, — она удивлённо замолкает на секунду, а потом снова смеётся. — Мы с ним вчера разговаривали по телефону. Он сказал, что уезжает в командировку. В Питер, кажется, на три дня. Какая-то конференция по пластической хирургии. А что, разве он не уехал?
В Питер. Он в Питере. В командировке, о которой я ничего не знаю. Конференция, на которую его никто не отправлял. И одновременно у больной матери, которая понятия не имеет, что её сын приедет к ней сегодня ночевать.
— Всё понятно, — говорю я, чувствуя, как слова застревают в горле. — Спасибо, Нина Петровна. Спокойной ночи.
— И тебе, Верочка, — она явно ничего не заподозрила. — Передавай привет Максиму, когда он вернётся из своей командировки. Пусть позвонит мне, когда освободится.
Обязательно передам. Как только узнаю, где он на самом деле.
Я кладу трубку и остаюсь стоять посреди кухни, бессознательно сжимая телефон так сильно, что хрустит пластиковый чехол. Три версии, три разных объяснения: командировка в Питер, больная мать, затянувшаяся операция. Три истории, ни одна из которых не выдерживает проверки элементарным звонком. Где он на самом деле — у неё, в гостинице, в ресторане, в каком-нибудь отеле за городом? Я не знаю и это незнание жжёт изнутри сильнее, чем если бы я увидела их вместе своими глазами.
Но завтра я узнаю. Завтра я положу серую папку на стол, открою её и скажу: «Максим, нам нужно поговорить». Завтра я посмотрю в его глаза, которые не смогут лгать так же уверенно, как его слова и увижу там либо страх, либо облегчение. И до сих пор не знаю, что хуже, что он испугается потерять меня или что обрадуется наконец возможности уйти.
Я всю ночь не могу заснуть. Сижу на кухне, обхватив руками бокал с красным вином, и смотрю в темноту за окном. Полутьма, только подсветка над газовой плитой отбрасывает на стены жёлтые, дрожащие тени. На столе, в каком-то шаге от меня, лежит серая папка, внутри которой спрятана моя разрушенная жизнь — восемь глянцевых фотографий, три распечатки переписки и один чек из ювелирного салона на Кутузовском проспекте.
Семь лет брака, вычеркнутые одной папкой документов.
Я думаю о том, могу ли сказать, что ни о чём не жалею, но понимаю, что это будет ложью. Сожалений целый океан, бескрайний и тёмный, как ночное небо за окном. Я жалею, что не смотрела, когда могла. Жалею, что верила каждому «я на работе» и «операция затянулась». Жалею, что не задала ему главный вопрос — «Максим, ты меня любишь?» — в тот момент, когда ответ мог быть честным, до того, как ложь стала привычкой, второй натурой и единственным способом общения.
Сейчас уже нельзя. Сейчас любой ответ, даже самый искренний, будет отравлен тем, что я знаю. Мне оставалось только одно — положить папку на стол и произнести те слова, которые изменят всё.
Я допиваю вино, допиваю его до дна, чувствуя, как в голове становится тяжело и мутно, но это не помогает забыться. Иду в спальню, не включая свет и ложусь не на свою сторону, а на его вдыхаю запах подушки, пахнущей мятным чаем и чем-то ещё, едва уловимым, почти незаметным. Чужим. Её запахом.
Обнимаю его подушку, прижимаю к груди, как последнее, что осталось от человека, которого я знала семь лет и медленно закрываю глаза.
Завтра самый важный день в моей карьере и в моей жизни. Завтра всё решится.
Я надеюсь только на то, что, когда папка откроется и правда выйдет наружу, я смогу смотреть ему в глаза так же спокойно, как смотрела судьям и присяжным на сотнях процессов. И что внутри меня хватит сил не развалиться на части, пока он будет придумывать новые версии, объяснять, врать, оправдываться или что страшнее, будет молчать.