Страница 20 из 69
Глава 13
Он вернулся на следующий день к вечеру. Я слышала всё, сидя на кухне и глядя в одну точку на стене. Как ключ поворачивается в замке, как он ставит дорожную сумку в прихожей, снимает ботинки, дважды глухо ударяя ими о стену и как потом идёт ко мне, шаркая домашними тапками по паркету.
Я сидела за столом, разливая остывший суп по тарелкам, когда он вошёл и, приблизившись, поцеловал меня в макушку, как делал это сотни раз раньше, когда я ещё верила. Он пах мятным чаем и самолётом. Той особенной смесью из рециркулированного воздуха, керосина и чужой стерильности, которая бывает у людей, проведших несколько часов на борту.
— Привет, — сказал он, садясь напротив. — Как ты?
— Хорошо, — ответила я, не поднимая головы и продолжая разливать суп, будто от этого зависело что-то важное. — Как командировка?
Пауза повисла в воздухе. Она была короткая, но такая плотная, что её можно было резать ножом.
— Нормально, — он развернул салфетку и положил её на колени. — Питер очень холодный. Снег в апреле, представляешь?
Я наконец подняла глаза и посмотрела на него.
— Снег?
— Да, — он непринуждённо улыбнулся, как человек, рассказывающий о погоде в чужом городе, где, возможно, никогда не был. — Утром выпал, а к обеду уже таял. Слякоть, гадость и вовсю ноги промокли.
Я кивнула, не проронив ни звука. В Питере вчера было плюс восемь. Я специально проверяла ночью, когда не спала, обнимая его подушку и вдыхая чужой запах. Никакого снега не было и в помине, как и командировки, о которой он рассказывал с таким спокойствием. Как же было противно слушать от него ложь.
— Как мама? — спросила я, подавая ему тарелку.
Он замер с ложкой уже у рта и в этом замирании мелькнуло что-то похожее на растерянность.
— Что? — переспросил он, опуская ложку обратно в тарелку.
— Нина Петровна. Ты же сказал, что тебе пришлось уехать к ней. Как её здоровье?
— А, — он провёл рукой по лицу, словно стирая невидимую паутину. — Нормально. Давление скакануло, но сейчас отпустило. Я ей таблетки оставил и рецепт выписал на всякий случай.
Я посмотрела в его глаза. Глаза человека, который врёт так мастерски, что сам, кажется, начинает верить в собственную ложь, в этот выдуманный сне и несуществующую командировку. Он явно верит в больную мать, которая на самом деле здорова как лошадь.
— Передавай привет, — сказала я, продолжая смотреть на него. — Я звонила ей вчера вечером.
Его лицо не дрогнуло. Он просто поднял бровь, изображая лёгкое удивление.
— Правда? — спросил он, жуя суп. — А она что-то не говорила, когда я заезжал. Наверное, забыла. Или не хотела тебя беспокоить — она же знает, как ты переживаешь, когда кто-то болеет.
— Наверное, забыла, — повторила я за ним, и мы оба фальшиво улыбнулись, как актёры в дешёвом спектакле, знающие свои роли наизусть.
Мы начали есть суп в тишине, нарушаемой только звоном ложек о фарфор и я считала секунды до того момента, когда он заговорит первым.
Он не заставил себя долго ждать.
— Вер, у меня проблема, — начал он, вертя в пальцах кусок хлеба, даже не пытаясь его откусить. Глаза его были опущены в тарелку. Он избегал моего взгляда с той особенной тщательностью, которая бывает у людей, готовящихся солгать.
— Какая? — спросила я, кладя ложку.
— Клиентка, — он вздохнул тяжело, мучительно, будто собрался признаться в чём-то, что тяготило его душу долгие месяцы. — Клеится, понимаешь? Подходит слишком близко, трогает за руку, пишет каждый вечер сообщения с какими-то двусмысленностями. Подарки присылает, дорогие, я уже не знаю, как от них отказываться.
Я перестала жевать и суп остыл у меня во рту, превратившись в безвкусную массу.
— Подарки? — переспросила я, и мой голос не дрогнул. Адвокат Соболева взяла управление на себя, отодвинув Веру куда-то в самый тёмный угол сознания, откуда не было слышно ни криков, ни слёз.
— Да, — он покачал головой с видом уставшего от женского внимания мужчины. — Серьги какие-то, я даже название не запомнил. Дорогие, наверное. Ну я не беру, конечно, возвращаю. Но неприятно, понимаешь? Чувствую себя вещью.
Он не берёт серьги. Он не берёт серьги, которые покупает ей, потому что их у него просто нет. Эти серьги он дарит ей, а не себе и вот уже полгода они висят в её ушах, когда она приходит к нему на приёмы в качестве пациентки. Но он играет свою роль, а я играю свою как в плохом театре, где зрители уже всё поняли, но актёры продолжают кривляться до последнего акта.
— И что ты хочешь делать? — спросила я, обмакивая губы в салфетку.
— Не знаю, — он развёл руками и наконец посмотрел на меня. Впервые за весь этот разговор он смело взглянул мне прямо в глаза. — Как отказать ей, чтобы не потерять клиента? Она важная, приводит подруг, рекламирует клинику в своих соцсетях. Без неё наш доход упадёт процентов на двадцать, не меньше.
Двадцать процентов. Её губы, руки и постель. Всё это стоило двадцати процентов дохода клиники. Я сжала вилку так сильно, что пальцы побелели на серебряной ручке, но лицо моё осталось спокойным.
— Посоветуй, — попросил он, глядя мне прямо в глаза. — Ты же адвокат, ты лучше всех умеешь отшивать людей, чтобы они не обижались. Как мне быть?
Я посмотрела на него. Посмотрела на этого мужчину, сидящего напротив меня в моём доме, с моей тарелкой супа в руках, который просил у меня совета, как избавиться от женщины, с которой сам спал прошлой ночью. В Питере, где не было никакого снега.
— Держи дистанцию, — услышала я свой голос, холодный и ровный, как лезвие хирургического скальпеля. — Не отвечай на личные сообщения, а если отвечаешь, то максимально сухо. Ссылайся на занятость, на большое количество пациентов и усталость. Если трогает, то сразу же отстраняйся вежливо, но настойчиво. А если продолжает, переводи любой разговор на деловые рельсы. Говори только о процедурах, о скидках и акциях. Она быстро поймёт.
Он кивал, слушая меня, ловя каждое слово, будто я читала ему лекцию в университете.
— А если не поможет? — спросил он, склоняя голову набок.
— Найми ассистента, — ответила я. — Пусть женщина общается с клиенткой. Женщине сложнее домогаться до другой женщины, если та не даёт повода. И уж точно сложнее присылать подарки человеку, с которым ты говоришь только по телефону через секретаря.
Он благодарно улыбнулся..
— Ты гений, Вер. Просто гений.
— Я адвокат, — поправила я, берясь за ложку. — И это моя работа.
— И поэтому я тебя люблю.