Страница 17 из 69
Глава 11
Я иду по аллее, ведущей от офиса Игоря Сергеевича к парковке, и чувствую, как тяжелая папка оттягивает руку. Тяжелая она не от веса, там всего восемь фотографий, три скриншота и один чек вряд ли весят больше ста граммов. Тяжелая она от правды, которая наконец перестала прятаться и легла на бумагу ровными рядами улик.
Я знала, я всегда знала тем глухим, внутренним знанием, которое женщины не слушают, потому что слушать его слишком больно. Я просто не хотела проверять, находила тысячу причин отложить, поверить, сделать вид, что всё в порядке. Но теперь папка здесь, лежит у меня в руках и называть её содержимое можно как угодно — уликами, доказательствами, фактами, неоспоримыми аргументами. Для адвоката Соболевой это очередная победа, чистая и безоговорочная. Для Веры, женщины, которая семь лет назад надела белое платье и сказала «да», это смерть на моральном уровне.
Сажусь в машину и кладу папку на соседнее сиденье, после чего долго смотрю на неё не в силах завести двигатель. Семь лет я строила дом, выбирала обои, шторы, ту самую плитку для ванной, которую он одобрил, даже не глядя толком. Семь лет я верила в то, во что верить было нельзя — в его верность, в его слова, в его "я люблю тебя", сказанное на ночь. Семь лет я была удобной. Приносила деньги, готовила ужины, занималась сексом по расписанию и не задавала лишних вопросов. Семь лет он ел мои ужины, думая, наверное, о других.
Я беру папку и открываю её снова, хотя могла бы уже не смотреть — каждое изображение врезалось в память, как татуировка, которую не свести. Но я смотрю на фотографии, где он целует её в щеку, а она кутается в его пальто, улыбаясь той счастливой, беззаботной улыбкой, которой у меня не было уже давно. Его кашемировое пальто, серое, то самое, которое я выбирала ему в прошлом году на день рождения, которое он надевал каждое утро, выходя из дома.
Моё пальто, мой подарок. Оно ей идёт, надо признать сидит идеально, облегает хрупкие плечи. Ей вообще всё идёт. Худой, светловолосой, улыбающейся Алине, той самой, которая два года назад сидела в моём кабинете и рыдала, трясясь всем телом, причитая сквозь слёзы: «Он меня унижал, Вера Львовна, он меня не любил никогда. Я никому больше не нужна, я одна, у меня никого нет». Я тогда обняла её, помню, как пахли её волосы, дорогим шампунем и страхом. Я сказала ей, глядя прямо в глаза: «Вы нужны. Вы сильная женщина, поверьте мне. Вы справитесь, я вам помогу».
Она справилась, но уже с помощью моего мужа.
Закрываю папку и откидываю её на заднее сиденье, подальше от своих глаз, хотя понимаю, что это бесполезно. Я всё равно вижу эти фотографии каждый раз, когда моргаю. Не видеть, не думать, отключиться не получается и я наконец признаю, что никакие профессиональные уловки не спасут от того, что разворачивается внутри меня.
Я не еду домой, просто не готова лежать сегодня рядом с ним, притворяясь спящей, слушая чужое дыхание и притворяясь, что ничего не случилось. Я еду к Полине, потому что она единственный человек на свете, перед которым можно не держать лицо.
Она открывает дверь сразу, будто ждала меня весь день. На ней та же растянутая кофта, что и вчера, а на щеке, у виска, свежая полоса зелёной краски. На мольберте в углу комнаты виднеется что-то большое, недописанное, но Полина даже не оборачивается в ту сторону.
— Папка? — спрашивает она, кивая на серую папку, зажатую у меня под мышкой.
— Папка, — отвечаю я коротко, потому что длинных слов у меня сегодня нет.
— Заходи.
Я прохожу за ней на кухню и сажусь на тот же шаткий табурет, что и в прошлый раз, кладя папку на стол перед собой. Полина садится напротив, обхватывает кружку с остывшим чаем и долго смотрит на папку, как на бомбу замедленного действия, которую принесли в дом и не знают, обезвреживать её или бежать.
— Открыть? — спрашивает она тихо.
— Открывай.
Она открывает. Листает медленно фотографию за фотографией, скриншот за скриншотом, задерживаясь на каждой. Я смотрю на её лицо, пока она переворачивает страницы, и читаю эмоции, как открытую книгу. Сначала недоумение, словно она не верит своим глазам, потом отвращение, скривившее губы, потом гнев, раздувающий ноздри, а потом что-то похожее на слёзы, которые она сдерживает с большим трудом, закусывая нижнюю губу до белизны.
— Гад, — говорит она наконец, не поднимая глаз от фотографии, где Максим и Алина сидят в ресторане и она кладёт руку ему на колено. — Гад ползучий, каких поискать.
— Не матерись, — говорю я машинально, хотя понимаю, что в этом нет никакого смысла.
— Я буду материться, — Полина поднимает на меня глаза и в них такая ярость, какой я давно не видела. — Я буду материться за двоих, раз ты молчишь. И за тебя, и за себя. Ты имеешь право молчать, а я имею право материться. — Она переводит дыхание, сильнее сжимая кружку побелевшими пальцами. — Вер, ты как?
Я пожимаю плечами, потому что не знаю, как объяснить то, что творится у меня внутри.
— У меня есть доказательства, — говорю я, глядя в окно на серое, набрякшее дождём небо. — Я могу подавать на развод хоть завтра.
— Я не про это спрашиваю, — голос у Полины становится тише, мягче, но от этого только больнее. — Я про тебя саму. Про то, что у тебя там, внутри. Не в папке, а здесь. — Она касается пальцем моей груди, туда, где сердце.
Я смотрю в окно, провожая взглядом одинокую ворону, усевшуюся на карниз. Внутри пустота, и эта пустота страшнее любой боли. Знаете, бывает такое чувство, когда ты стоишь на краю глубокой пропасти и знаешь наверняка, что если упадёшь, то не выживешь и не соберёшь себя заново, не склеишь осколки. Но при этом тебе так больно стоять на этом краю, смотреть вниз и ждать, что ветер сдуёт тебя в бездну, что само падение кажется не катастрофой, а долгожданным избавлением от этой мучительной неподвижности.
— Внутри пустота, — говорю я наконец и мой голос звучит глухо, как из бочки.
— Ты не упадёшь, — отвечает Полина и в её голосе столько уверенности, будто она заглянула в будущее.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что я тебя не отпущу, — она протягивает руку через стол и накрывает мою ладонь своей. Её рука шершавая и с обкусанными ногтями. — Поняла? Я буду держать. Даже если ты сама захочешь упасть или ты начнёшь отрывать мои пальцы один за другим. Я не отпущу.
— Что ты там рисуешь? — спрашиваю, кивая на мольберт в углу, где угадываются очертания холста.
— Портрет, — Полина оборачивается туда на секунду. — Женщины. Заказную работу.
— Кого?