Страница 14 из 69
Глава 9
Судья оглашает решение монотонным, уставшим голосом, даже не глядя в зал, будто читает не человеческие судьбы, а список продуктов на неделю. Брак расторгнут. Квартира остаётся за истицей. Автомобиль тоже за истицей. Компенсация морального вреда в виде трёх миллионов рублей вместо пяти запрошенных, потому что судья, склонив голову набок, сочла, что "страдания истицы не подтверждены медицинскими документами" — как будто боль можно измерить справками и зафиксировать в выписке из карты.
Ольга плачет, уткнувшись в плечо подруги, пришедшей поддержать её в этот последний и самый главный день. Дима Серебряков, бывший муж, выходит из зала даже не взглянув на женщину, с которой прожил двенадцать лет и родил двоих детей, а его адвокат, потный и красный, с залысинами на голове, торопливо собирает бумаги, роняя их на пол и чертыхаясь вполголоса.
Я аккуратно складываю документы в портфель, стараясь не помять уголки, и подхожу к Ольге.
— Поздравляю, — говорю я, пожимая её дрожащую руку и чувствую, как сильно она сжимает мои пальцы в ответ.
— Спасибо, Вера Львовна, — всхлипывает она, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, размазывая остатки туши по щекам. — Вы настоящий профессионал. Я вам так благодарна, вы даже не представляете.
Да, я профессионал. Сегодня я выиграла дело Ольги Серебряковой, женщины, которая пришла ко мне полгода назад с опухшими глазами и фотографиями мужа, снятыми через окно гостиницы. Завтра, возможно, я буду собирать собственное.
В машине я сижу долго, не заводя двигатель, даже не вставляя ключ в замок зажигания. Перед глазами всё ещё стоит Ольгино лицо в тот момент, когда судья читала решение — слёзы, облегчение, боль, смешанные в один комок, который невозможно распутать. Я закрываю глаза и слышу свой собственный голос, звучавший час назад в зале суда, когда я зачитывала доказательства один за другим — чётко, холодно, безжалостно, как автомат, выдающий патроны.
Я открываю глаза и смотрю в лобовое стекло, за которым медленно зажигаются вечерние огни.
А что будет в моём списке доказательств? Какие пункты я назову, когда приду в суд не как адвокат, а как истица? Скриншоты из мессенджера, где он называет Алину "волшебница моя" и отправляет ей смайлики с сердечками? Чеки из ювелирного магазина на триста тысяч рублей, которые я нашла в его бардачке и которые он объяснил подарком для своей матери? Показания свидетеля, но кто рискнёт свидетельствовать против моего мужа? Полина, которая видела его в кафе с другой? Лена-администратор, которая покраснела, когда я спросила, здесь ли Максим Александрович? Или кто-то ещё, кто знает правду, но молчит из страха, вежливости или из жалости ко мне?
Я перевожу взгляд на свои руки, лежащие на руле. Обручальное кольцо блестит в тусклом свете уличных фонарей, всё так же, как вчера, как год назад, как пять лет назад, как в тот день, когда он надевал его мне на палец в загсе и его руки дрожали так же сильно, как сейчас дрожат мои. Я не снимаю кольцо и сама не понимаю почему. То ли потому, что ещё не готова признать конец, то ли потому, что надеюсь на чудо, которое не случится. Или же я просто привыкла к его тяжести и тепло на пальце и не желаю с этим чувствам расстаться.
Жду ответа от себя уже несколько минут, но ответ не приходит.
Завожу машину и выезжаю на дорогу, лавируя между рядами медленно ползущих машин. По дороге домой набираю номер Игоря Сергеевича, даже не глядя на экран, пальцы помнят кнопки.
— Есть что? — спрашиваю без приветствия, без "добрый вечер", без лишних слов.
— Верочка, — мнётся он и я слышу в его голосе то же самое, что слышу уже не первый раз. Желание сказать правду и желание эту правду скрыть, чтобы меня не ранить. — Ты дай время, пожалуйста. Первый день только. Ничего не бывает в первый день.
— Я знаю, — отвечаю я терпеливо, хотя внутри всё кипит. — Есть что?
— Он обедал сегодня в кафе через дорогу от клиники, — вздыхает Игорь Сергеевич, сдаваясь. — Один. Сидел смотрел в телефон, съел суп и салат за сорок минут, расплатился картой и ушёл. Больше ничего.
— Она не приходила?
— Нет, — он кашляет, курит, наверное, снова. — Или осторожничают, или встречи сегодня не было. Или через сообщения общаются и не рискуют показываться вместе на людях. Всякое бывает.
— Продолжайте.
— Верочка, — голос его становится ниже, серьёзнее, почти отцовским. — А может, ну его? Может, он и правда изменяет, но может нет? Может, я зря время трачу, а ты деньги и нервы?
Я коротко смеюсь, без малейшей радости, так, как смеются в поликлиниках перед кабинетом онколога, когда медсестра говорит "может, ничего страшного".
— Игорь Сергеевич, вы лучше меня знаете, — говорю я, сворачивая на свою улицу. — Если мужчина не изменяет сегодня, это не значит, что он не изменял вчера. И если он изменяет, он будет скрывать, пока не проколется. А мой уже прокололся, просто вы этого не видели. И она моя бывшая клиентка, которая клялась мне в вечной благодарности. Никуда они не денутся. Я ждала этого годами. Теперь буду ждать доказательств.
— Ты так уверена?
— Я настолько боюсь в этом ошибиться, Игорь Сергеевич, — говорю я, паркуясь у дома и выключая двигатель, — что ошибка исключена.
Сбрасываю звонок и выхожу из машины.
В квартире темно, даже прихожая освещена только красным глазком сигнализации, мигающим в такт моему сердцу. Максим опять не приехал, не позвонил и не написал. На кухонном столе, придавленная кружкой с недопитым чаем, лежит записка, вырванная из моего же блокнота для заметок: «Операция затянулась. Не жди. Целую. М.»
Я сажусь на табурет, смотрю на его почерк — красивый, врачебный, буквы с заметным наклоном вправо, будто он всегда куда-то спешит и даже в бумаге не может замедлиться. Раньше я находила этот почерк милым, признаком энергичного, живого человека. Теперь я ненавижу каждую букву, каждый завиток, этот дурацкий наклон, потому что он врёт даже в почерке, врёт в наклоне и подписи «целую», которую ставит уже, наверное, не задумываясь. Он не целует меня, он не говорит "люблю" искренне, он не желает мне доброй ночи, когда я засыпаю одна в пустой спальне. Он просто врёт и делает это так умело, что я, профессор по чужим изменам, повелась на семь лет.