Страница 63 из 79
Я стояла, ошарашенная этим балаганом, ведь пришла сюда, чтобы утешить, помочь справиться с горем, а тут... Оглядела медленно расходящуюся толпу: ни капли скорби, ни крохи грусти. Даже у дочери покойной — пустота в глазах. Жаль, может усопшая и не была хорошим человеком, но хотя бы чуток уважения к смерти быть обязан.
Я глянула на неумелого «баяниста» и бросила в пустоту:
— Ну да, хоронили тёщу — порвали три баяна.
И, не оглядываясь, пошла прочь между оградками, надеясь отыскать хоть кого-то, кто действительно отчаянно скорбит.
На окраине погоста надгробия превращались в настоящие архитектурные шедевры: колонны, бюсты, массивные мраморные саркофаги. Даже здесь элита стремилась сохранить свой статус, хотя земля для всех была одинаковой, невзирая на чины и регалии. Я наблюдала за молодой вдовой: она рыдала так отчаянно, умываясь собственным горем над могилой престарелого супруга.
Рядом с ней, как застывшие истуканы, неподвижно стояли телохранители в чёрных костюмах. Они бережно поддерживали женщину под руки, будто опасаясь, что её стройные ноги вот-вот подкосятся и она рухнет на сырую насыпь. Вокруг находились статные люди в дорогих нарядах с каменными лицами — казалось, им нет никакого дела до усопшего. Они тут по какой-то своей корыстной причине. Я очень ненавидела лицемерие, которое именно тут яро ощущалось. Но вдова плакала так искренне, что сердце невольно сжималось, и на миг я усомнилась в своей правоте.
— Оставьте меня одну! — шмыгнув носом, произнесла она. — Дайте наедине с Коленькой ещё немного побыть.
Провожатые усопшего, понимающе кивнув, постепенно покинули кладбище. Я же оставалась у соседней могилы, наблюдая за женщиной в дорогом платье-карандаш. Её лицо скрывала плотная чёрная вуаль, лишь пухлые губы, ярко накрашенные помадой, были видны.
Внезапно тишину нарушили тяжёлые шаги, а затем мелькнул тёмный силуэт мужчины. Он целенаправленно двигался к вдове и, подойдя вплотную, крепко обнял её стройный стан, прижимая к себе.
— Больше нам никто не помешает быть вместе, — промурлыкал высокий мужчина, его голос был полон предвкушения. — Как же я давно этого ждал!
Но вдова отреагировала на его слова не радостью, а истеричным плачем, будто и впрямь только что потеряла нечто самое важное и ценное.
— Ты не понимаешь! — сквозь рыдания выдавила она, отчаянно обхватив голову руками. — Этот старый жмот ничего мне не оставил! Ни единой копейки! Это конец! Пять лет… Пять лет я терпела этого противного старикашку, чтобы в конечном итоге остаться ни с чем!
Вдруг в ауре вдовы промелькнуло оно — отчаяние, серое, как хмурое небо. Расплывчатое, как грязный поток воды. Наконец-то я нашла его, но…
— Мы что-нибудь придумаем, успокойся! Я же с тобой! — Фатальными оказались для эмоции слова её любовника. Вдова просветлела, вытерла слёзы, и отчаяние в один миг исчезло, как и не было. Отрешённо я глядела обоим влюблённым в спины и видела, как они уходили в обнимку в сторону выхода с кладбища.
Честно говоря, я не ожидала, что добыть нужную мне эмоцию будет так трудно. Неужели люди разучились сопереживать? Неужели в них не осталось памяти о душевной боли? Они теряют близких, не оглядываясь, и спешат дальше, движимые лишь холодным расчётом. Охваченная досадой, я присела на скамью у скромного креста, вспоминая Ночного проповедника.
От него по-прежнему не было вестей, а вечер уже вступал в свои права. Солнце бледнело, вороны умолкали — пора было возвращаться в магазин, пока Алла не учудила чего-нибудь непоправимого. Мысли то и дело возвращались к Паршину и Наташке. Как они там, без меня?
— Горюешь, деточка? — вдруг услышала я за спиной женский голос. Да с такой добротой вопрос был задан, что на миг я опешила. Медленно повернулась и увидела стоящую позади себя старушку. Худенькую такую, хрупкую. В ситцевом платьице, с соломенной шляпкой на голове.
— Ч… что, простите?
— Говорю, не стоит так убиваться, милая. На том свете покойным тяжело. Отпустить нужно и принять судьбу, такова воля Господа.
— А вы тоже своих навестить пришли? — в надежде задала я вопрос, думая, что, возможно, у неё отчаяние появится, но… нет.
— Тут много моих. За заброшенными могилками я ухаживаю. Видишь ли, память у людей короткая.
— Понятно, — кивнула я и поднялась. — Доброе дело, обязательно учтётся. Пора мне, бабушка, всего вам хорошего, — произнесла я, и так у меня грустно получилось, что чуть сама слезу не пустила.
— Вон там, — старушка показала пальцем в сторону. — В третьем ряду у могилки девочка сидит. Уже неделю как на кладбище к деду своему ходит. Уж все слёзы выплакала. Меня не слушает, совсем туго бедняжке. Сиротой осталась…
— Где-где? — встрепенулась я. Возможно, она-то мне и нужна.
— По правой стороне, седьмая могилка, — ответила старушка и медленно пошла вдоль захоронений.
— Всего доброго! — крикнула я ей в спину.
— Прощай, милая! — не оборачиваясь, произнесла она.
Я двигалась быстро: упустить шанс раздобыть отчаяние было нельзя. Свернув на нужную тропинку, я увидела светловолосую девушку лет семнадцати. Её толстая коса свисала через хрупкое плечо. Девчонка по-свойски хлопотала у могилы, поправляя цветы, но на деревянный крест она старалась не смотреть, а особенно на цветную фотокарточку, уголок которой был обтянут траурной лентой. Отчаяние ощущалось мгновенно энергетически и физически: густое, серое, удушающее. Оно выжигало её изнутри, и я невольно почувствовала укол сострадания.
— Привет, — начала я, запинаясь. — Я тут мимо проходила…
Девушка не сразу отреагировала. Её пальцы продолжали судорожно обрывать сухие листья, пытаясь вернуть цветку жизнь. Наконец, она понюхала бутон, воткнула его в землю и обернулась. В её серых, потухших глазах не было ничего, кроме усталости. Она просто кивнула.
— Дедушка? — я задала вопрос и оглядела хрупкий, тоненький, как тростинка, девичий стан, одетый в цветастый короткий сарафан. Выглядела она хоть и не особо современно, зато опрятно и по-детски наивно.
— Да, — тихо ответила девушка, смахнув одинокую слезу, и снова повернулась к могиле. Она погладила землю, словно просила её быть мягкой и беречь деда. Наивная... Ведь его больше нет — ни здесь, под этим холмиком, ни в нашем грешном мире. Он теперь далеко. Может, уже встретился с моей бабушкой там, за облаками, где души обретают покой.
— Прими мои соболезнования. Как тебя зовут?
— Анна. Аннушка, — отозвалась она отрешённо. — Так дедушка меня называл.