Страница 69 из 70
Эпилог
Проходит четыре месяца. Утро начинается с того, что Егор отказывается выпускать меня из ванной.
Не запирает дверь. Просто стоит в проёме босиком, в тёмных домашних брюках и футболке, опирается плечом о косяк и смотрит, как я пытаюсь уложить волосы перед семинаром.
В зеркале за моей спиной он выглядит особенно опасно. Наверное, потому что ещё не пил кофе и не надел рубашку, которая обычно предупреждает окружающих держать дистанцию.
— Ты мешаешь, — говорю, проводя щёткой по волосам.
— Я стою.
— В дверях.
— Проём широкий.
— Но ты шире, чем должен быть нормальный человек.
Егор подходит сзади, забирает щётку и кладёт на раковину. Потом отводит волосы с моей шеи. Метка сразу становится видна полностью.
Он смотрит на неё каждый день. Иногда мне кажется, проверяет, не исчезла ли за ночь вместе со мной.
— У меня семинар, — напоминаю.
— Через сорок минут.
— До университета ехать двадцать пять.
— Я отвезу.
— А одеваться мне когда?
Ладонь ложится на талию и притягивает спиной к его груди.
— Быстро.
— Очень полезный план.
Егор целует край метки. Колени предательски слабеют, и я упираюсь ладонями в холодную столешницу.
— Это нечестно.
— Я никогда не обещал честно.
— Хватит.
Руки на талии разжимаются сразу. Он отступает на полшага, но взгляд остаётся тёмным и недовольным.
Вот в этом весь Егор. Он научился останавливаться, но совершенно не научился радоваться остановке.
Я поправляю ворот блузки и поворачиваюсь.
— Вечером к родителям. И ты не начинаешь спор с папой о совместном контракте раньше горячего.
— Сергей вчера прислал время, меню и отдельный запрет приносить оружие.
— Потому что мама хочет семейный ужин, а не переговоры двух вооружённых государств.
— У меня компания по безопасности.
— У папы холдинг и характер. Разницы почти нет.
Егор подаёт мне пальто, сам застёгивает верхнюю пуговицу и оставляет метку закрытой тканью. Не из стыда. На улице холодно, а он теперь относится к моей шее как к государственной границе.
— До десерта, — говорю.
— До салата.
— Егор.
— До горячего. Последнее предложение.
— Принимаю.
Я живу у него второй месяц.
Сначала приезжала на несколько часов. Потом оставила пижаму, потому что «не хотелось тащить туда-сюда». Потом учебники, зарядку, любимую кружку и три пакета вещей, которые совершенно случайно оказались необходимы именно в его квартире.
Егор ничего не спросил. Просто освободил половину шкафа, заказал второй стол для моих конспектов и поставил возле кровати лампу с тёплым светом, потому что я не люблю читать под верхним.
Это тоже его способ добиваться своего. Не уговаривать. Создать для меня место и смотреть, как я постепенно занимаю его сама.
Родители привыкают медленнее.
Папа больше не встречает Егора в холле как вооружённого преступника, но до родственного тепла им ещё примерно несколько жизней. Они спорят о договорах, охране и том, кто имеет право сопровождать меня на мероприятия. Обычно оба. Иногда одновременно. Тогда я ухожу пить чай с мамой, пока два взрослых альфы делят одну машину и остатки здравого смысла.
Мама приезжает с супом и пирогами, проверяет холодильник и каждый раз возмущается, что у нас «еда для волков». Егор молча ест всё, что она приносит, и оставляет мне самые мягкие кусочки мяса. Мама замечает. Конечно замечает. Просто улыбается в тарелку и ничего не говорит.
Кирилл написал месяц назад. Он уехал на стажировку и пожелал мне счастья. Я ответила честно и без попытки оставить запасную дверь в прошлое. Было грустно, но спокойно. Некоторые хорошие отношения заканчиваются не потому, что были плохими. Просто после них люди уже не те, какими входили.
Горин под следствием. Дробышев даёт показания, архив «Север» вытаскивает наружу новые фамилии. Папа теперь рассказывает мне о том, что касается меня, раньше, чем я узнаю из угроз или чужих сообщений. Не всё — он всё-таки папа и не способен полностью отказаться от режима бронированной стены. Но хотя бы дверь в этой стене появилась.
Егор открыл компанию по безопасности. Название короткое, логотип чёрный, сотрудники смотрят на него так, будто трудовой договор подписывали кровью. Я была в офисе дважды.
В первый раз принесла документы. Во второй проверяла новый диван в его кабинете. В исключительно научных целях.
— После университета заедешь? — спрашивает он, пока я ищу телефон в сумке.
— Зачем?
— Есть работа.
— Моя или твоя?
— Наша.
Я сразу поднимаю взгляд.
— Это опять про диван?
— Диван тоже участвует.
— Егор, за стеной сидят твои сотрудники.
— Они умеют не входить без вызова.
— Потому что боятся тебя.
— Полезный навык.
Он подходит ближе, цепляет пальцами пояс пальто и подтягивает меня к себе. В прихожей места достаточно, но рядом с ним его почему-то всегда не хватает.
— Я опоздаю.
— Я отвезу.
— Ты уже говорил.
— И по дороге услышу ещё раз.
— Что именно?
Егор смотрит так, будто вопрос оскорбляет его лично.
— Чья ты.
Раньше я бы напряглась. Потом долго спорила, что никому не принадлежу. Сейчас слышу в этих двух словах не право распоряжаться моей жизнью, а его вечную жадность. Ему всё ещё мало метки, моей одежды в шкафу, кружки на кухне и того, что я засыпаю рядом. Нужно слышать вслух.
Поднимаюсь на носки и целую его.
— Мой невозможный альфа.
Ладонь на талии сжимается крепче.
— Слабо.
— Властный, ужасный и совершенно невоспитанный.
— Не отвлекайся.
— Мой, Егор. И я твоя.
В глазах появляется то самое тёмное спокойствие, от которого четыре месяца назад у меня дрожали колени. Сейчас тоже дрожат. Просто теперь я не делаю вид, что исключительно от страха.
Он целует жёстко, прижимая к двери, и отступает только после того, как я толкаю его ладонью в грудь.
— Семинар.
— Знаю.
— Тогда выпускай.
Егор открывает дверь, забирает мою сумку и первым идёт к лифту. Не просит разрешения нести её. Иногда уступки должны иметь разумные пределы, иначе человек решит, что стал святым.
В зеркале лифта я вижу метку над воротом блузки. Сегодня ткань немного съехала. Я не поправляю.
Егор замечает и кладёт ладонь мне на затылок.
— Оставь.
— Командуешь?
— Да.
Я поворачиваю голову и смотрю на него.
— Только одеждой. Не моей жизнью.