Страница 42 из 70
— Правда в том, что ты поставил её силой.
— Да.
— Правда в том, что я не просила.
— Да.
— Правда в том, что ты украл у меня выбор.
— Да.
Он отвечает без попыток оправдаться. И это сбивает.
Я готовилась к спору. К его «ты сама», «он бы первый», «я защищал». К чему угодно, за что можно уцепиться и злиться дальше.
А он просто соглашается. Скотина. Манипулятор даже в покаянии.
— Скажи хоть что-то против, — говорю.
— Зачем?
— Чтобы мне было проще тебя ненавидеть.
Егор смотрит на меня долго.
— Ненавидь как есть.
— Очень щедро.
— Я не буду просить прощения сейчас.
От этих слов я застываю.
— Почему?
— Потому что ты не поверишь. И будешь права.
Господи. Вот зачем он так делает?
Почему нельзя хотя бы сейчас остаться однозначным чудовищем? Он поставил метку, ломал браслеты, угрожал, манипулировал — а теперь говорит честно, и от этого внутри всё сбивается.
— Тогда что ты скажешь?
Он прикрывает глаза на секунду. Видно, что ему больно. Не романтично, не красиво. Просто больно. Человечески.
— Я не жалею, что она на тебе.
Я делаю вдох.
— Егор.
— Но жалею, что ты получила её так.
Тишина. Я слышу капельницу. Свои вдохи. Шум в коридоре. И сердце, которое зачем-то начинает стучать быстрее.
— Это не одно и то же, — говорит он.
— Для меня сейчас одно.
— Знаю.
— Не знаешь.
— Тогда объясни.
Я смотрю на него и вдруг понимаю, что не могу.
Потому что если начну объяснять, придётся говорить не только про страх. Придётся говорить про то, что моё тело откликалось до метки. Про то, что я не позвала папу после балкона. Про то, что мне было больно, когда он сказал Лобанову «она не у меня». Про то, что сейчас я первая вскочила, когда врач сказал, что он пришёл в себя.
Нет. Не буду. Пока не буду.
— Ты должен держаться от меня подальше, — говорю вместо этого.
— Не смогу.
— Сможешь.
— Не хочу.
— Это хуже.
— Да.
Я сжимаю пальцы.
— Мне нужно время.
— Бери.
— И расстояние.
— Нет.
— Егор.
Он открывает глаза.
— Я не буду приходить к тебе ночью. Не буду трогать без твоего согласия. Не буду завершать связь, пока ты сама не скажешь. Но подальше не держусь.
У меня лицо горит.
— Не говори про завершение связи.
— Почему?
— Потому что я понимаю, что ты имеешь в виду.
— Хорошо.
Он говорит это своим спокойным голосом, а я уже представляю то, что не надо представлять. Тело сразу вспоминает его запах, тяжесть, руку на моей талии, губы на шее. И очень некстати, прямо совсем некстати, где-то внизу живота появляется тянущее тепло.
Нет. Нет-нет.
Это больничная палата. Он ранен. Я злая. Здесь вообще нельзя возбуждаться. Даже слегка. Даже из-за метки. Даже если этот безумный альфа лежит передо мной полуголый и смотрит так, будто всё равно видит каждую мою реакцию.
Егор медленно переводит взгляд на моё лицо.
— Алиса.
— Что?
— Отойди.
Я моргаю.
— Что?
— Отойди от кровати.
— Зачем?
— Потому что ты пахнешь так, что мне плевать на швы.
У меня сердце падает вниз. Щёки вспыхивают сильнее.
— Я не…
— Я знаю. Метка, стресс, запах крови. Поэтому отойди.
Он говорит без насмешки. Жёстко. Сдержанно. И именно поэтому я делаю шаг назад. Потом ещё один.
— Ты мог бы не говорить это вслух, — бормочу.
— Мог.
— И?
— Не захотел.
Ну конечно.
Я отворачиваюсь к окну, пытаясь вернуть себе нормальный цвет лица. Не получается. По ощущениям, я вся красная. Даже уши. Особенно уши. Скоро ими можно будет освещать палату.
— Ты невозможен.
— Да.
— И очень доволен собой.
— Нет.
Поворачиваюсь обратно. Егор смотрит на потолок.
— Сегодня нет.
Я не знаю, что ответить.
В коридоре раздаются шаги папы. Он появляется в дверях и сразу оценивает расстояние между мной и кроватью.
Спасибо, папа. Безопасная дистанция соблюдена. Нарушений нет. Угол атаки нулевой.
— Время вышло, — говорит он.
Я киваю.
— Я иду.
Егор смотрит на папу.
— Сергей.
Папа холодно ждёт.
— Заказчик не Лобанов. Он только исполнитель.
— Я знаю.
— Вам нужен Горин.
Папа замирает. Фамилия явно что-то значит.
— Откуда?
— Лобанов сказал перед тем, как его забрали. «Горин заплатит за обоих».
Папа сжимает челюсть.
— Почему ты не сказал сразу?
— Говорю.
— Горин — партнёр по старому проекту, — тихо объясняет папа уже мне. — Мы разошлись три года назад. После нападения на тебя.
Три года назад. То есть всё правда.
На меня напали не потому, что я глупо пошла без охраны.
Вернее, это тоже было глупо. Но не только. Меня выбрали. Как слабое место папы.
И Егор тогда вцепился не просто в случайного альфу. Он сорвал чужую операцию.
У меня снова мутит.
— Он попробует ещё, — говорит Егор. — Теперь через Алису.
— Он не подойдёт к Алисе, — отвечает папа.
— Он уже подошёл.
Папа молчит. Очень плохое молчание.
А я стою между ними и понимаю: история не закончилась.
Лобанов задержан. Егор жив. Я жива. Но где-то есть Горин.
Человек, который однажды уже хотел добраться до папы через меня.
И теперь у него есть ещё более удобная нитка. Метка на моей шее. Егор смотрит на меня.
— Поэтому я не отойду далеко.
Папа делает шаг в палату.
— Ты отойдёшь настолько, насколько я скажу.
Егор даже не моргает.
— Нет.
Я смотрю на них и понимаю, что если сейчас не вмешаюсь, палата превратится в переговорную двух упёртых альф, а я опять буду предметом спора. Свежо. Ново. Совсем не надоело.
— Хватит, — говорю.
Оба смотрят на меня.
Приятно, когда тебя слушают два сильных альфы. Жаль, что для этого нужно быть помеченной, раненой и после похищения.
— Я не вещь, которую один будет охранять, а второй отгонять от двери. Если есть Горин, мы будем думать. Все. Но решать за меня больше никто не будет.
Папа мягче смотрит на меня.
— Алиса…
— Пап, пожалуйста.
Он замолкает. Егор смотрит молча. Я перевожу взгляд на него.
— А ты. Ещё раз скажешь «нет» так, будто имеешь право, я сама подам заявление.
Его глаза темнеют.
— Понял?
— Да.
— Отлично.