Страница 41 из 70
Глава 14
Нас везут не в городскую больницу, а в закрытую клинику.
Снова.
Я уже начинаю привыкать к частным входам, белым коридорам и врачам, которые смотрят на мою шею с выражением «ну у вас и неделя, девушка». Скоро можно будет завести абонемент. Десятая травма — обработка метки бесплатно.
Папа приезжает следом. Он сначала видит меня. Потом Егора на каталке.
И по его лицу понимаю: сейчас он выбирает, кого обнять первым и кого убить вторым.
Выбирает меня.
— Алиса.
Я сама подхожу к нему и утыкаюсь в грудь.
— Я нажала кольцо.
— Умница.
— И укусила Лобанова.
Папа замирает.
— Что?
— За руку. Сильно.
Он молчит. Потом очень странным голосом говорит:
— Молодец.
Всё.
Мир окончательно сошёл с ума. Папа похвалил меня за то, что я укусила человека. Где-то маленькая Алиса, которая когда-то извинялась перед учительницей за чужой шум, упала в обморок.
— Егор? — спрашиваю, отстраняясь.
Папа смотрит в сторону процедурной.
— Потеря крови. Ножевое. Сотрясение. Перелом ребра под вопросом.
— Он будет жить?
— Да.
Я выдыхаю. Слишком резко.
Папа это замечает, но ничего не говорит. Спасибо. Просто спасибо. У меня нет сил сейчас объяснять, почему мне не всё равно. Я и сама ещё не составила официальную позицию.
Меня тоже осматривают. Царапина на шее неглубокая, повязку меняют, температуру проверяют, давление ругают. Метка воспалена сильнее после стресса. Конечно. Ей же тоже нужно участвовать в событиях. Просто болеть молча, как приличная рана, она не может.
Мама приезжает через двадцать минут.
Она обнимает меня так осторожно, что я сразу понимаю: ей рассказали всё.
— Больше никаких поездок в старый порт, — говорит она.
— Я не планировала делать это хобби.
Мама смотрит строго.
— Алиса.
— Прости.
— Я серьёзно.
— Я тоже. Это был разовый культурный выход.
Она закрывает глаза.
— Ты сейчас шутишь, потому что тебе страшно?
— Да.
— Хорошо. Тогда шути. Но сиди рядом.
Я сажусь. Егора оперируют час.
Несложная операция, говорит врач. Обработка, швы, контроль кровопотери. Но час тянется так, будто кто-то растянул время за шею, где у меня метка, и теперь держит.
Папа говорит с полицией. Мама с юристом.
Я сижу на диване в коридоре и смотрю на свои руки.
На пальце всё ещё кольцо-маяк. На запястье след от больничного браслета. На шее метка. Внутри дикая смесь из усталости, злости и облегчения. Егор жив. Лобанов задержан. Часть людей тоже.
Один сбежал. Папа злится из-за этого так тихо, что полицейский рядом становится бледнее стены.
Из разговоров я понимаю: Лобанов не главный. Кто-то из конкурентов папы оплатил его возвращение, чтобы ударить по семье. Три года назад нападение на меня тоже не было случайным — меня хотели использовать, чтобы запугать отца. Егор сорвал попытку, избил Лобанова, а потом продолжил искать заказчика даже из академии. Серый следил за возможными угрозами рядом со мной и отправлял отчёты в резервный аккаунт. Он не знал, что старая сессия уцелела на втором устройстве и снова включилась, когда я зарядила планшет. Поэтому сообщения пришли мне, а Егор всё это время знал мои маршруты, даты встреч и даже день, когда Кирилл впервые привёз меня домой.
То есть все его клубы, кровь, странные звонки… Не только разгул. Он действительно копал. Я не знаю, что с этим делать.
Проще было, когда он просто казался психом с плохой самодисциплиной.
Теперь он псих, который три года пытался найти тех, кто однажды хотел меня сломать.
Вот спасибо. Ситуация стала сложнее. Ненависть теперь нужно пересобирать с учётом новых фактов.
Врач выходит из процедурной.
— Он пришёл в себя.
Я вскакиваю первой. Папа смотрит на меня. Я медленно сажусь обратно.
Да, Алиса. Достоинство. Помним про него. Оно где-то рядом с укусом Лобанова и кольцом-маяком.
— Можно? — спрашиваю у врача.
— Ненадолго. Но ему нужен покой.
Папа сразу говорит:
— Я пойду.
— Нет.
Слово выходит само. Папа смотрит на меня. Мама тоже.
— Я хочу, — говорю тише. — Сама.
Папа не хочет.
Вся его поза говорит: нет, нельзя, я против, этот человек и так слишком часто оставался с тобой наедине, и каждый раз получалась катастрофа.
Но вслух он говорит:
— Дверь открыта. Я рядом.
— Хорошо.
Я встаю и иду за врачом.
Палата маленькая, отдельная. Егор лежит на кровати, уже без окровавленной рубашки. Грудь и бок закрыты повязками, на лице ссадины, губа разбита. К руке подключена капельница.
Выглядит ужасно. И всё равно опасно.
Некоторые люди даже на больничной койке выглядят так, будто если захотят, то встанут и заставят весь этаж подписать капитуляцию.
Егор открывает глаза, когда я вхожу.
— Жива?
— Нет. Призрак. Пришла читать мораль.
— Похоже на тебя.
Я останавливаюсь у кровати, скрещиваю руки на груди.
— Ты уже освобождал руку, когда я вошла?
Он молчит. Вот же.
— Егор? — повторяю.
— Почти.
У меня глаз дёргается.
— Тогда почему не рванул сразу?
— У двери стоял человек с пистолетом. Я ждал, когда ты уйдёшь с линии огня и появится шанс взять Лобанова живым.
— Тебе всё равно нужен мозг. Ты поехал туда один. Как они вообще сумели тебя взять?
— В пустой квартире ждали шестеро. Двое зашли со спины, один ударил электрошокером, пока я разбирался с остальными.
— Он у меня есть.
— Спорно.
Его губы чуть дёргаются, но он морщится от боли.
— Не смеши.
— Я не смешу. Я злюсь.
— Вижу.
— Не видишь. Если бы видел, лежал бы молча и боялся.
— Я боюсь.
Я замираю. Егор смотрит прямо. Спокойно.
Без привычной холодной маски. Или сил держать её нет. Трудно изображать каменного монстра, когда тебя только что зашили, накачали лекарствами и, вероятно, запретили убивать людей ближайшие пару часов.
— Чего? — спрашиваю.
— Что он успел тебя порезать.
— Царапина.
— На метке.
— На твоей метке, — поправляю я.
— На тебе.
Вот и всё. Два слова, а внутри снова сбивается дыхание. Ненавижу.
— Не говори так.
— Как?
— Будто это красиво.
— Это не красиво.
— Тогда зачем?
— Потому что правда.
Я подхожу ближе. Не знаю, зачем. Может, чтобы злиться эффективнее. На расстоянии злость расползается, а рядом концентрируется. Очень научный подход.