Страница 32 из 70
— Господи, Егор…
Я не смотрю. Уже насмотрелась. Телефон снова вибрирует.
Егор: Алиса.
Одно имя. И всё.
Можно было не писать. Метка и так реагирует так, будто он позвонил прямо ей. У меня под повязкой начинает пульсировать, в животе снова неприятно тянет, а кожа нагревается. Отлично. У меня теперь персональная сигнализация на психопата. Премиальная функция после незаконной метки.
— Мне надо вниз, — говорит Кирилл.
— Тебе надо сесть, — отвечает папа.
Кирилл резко поворачивается к нему.
— Сергей Алексеевич, при всём уважении, он пометил вашу дочь против её воли, а теперь стоит под окнами и требует, чтобы я вышел.
— Именно поэтому ты никуда не пойдёшь.
— Вы позволите ему решать?
Папа медленно убирает телефон от уха.
— Я не позволю ему устроить драку у входа в дом, где находится Алиса в нестабильном состоянии.
Вот это аргумент. Холодный. Жёсткий. И очень папин.
Кирилл сжимает челюсть. Его запах становится острее. Не как у Егора. Другой. Более светлый, резкий от злости, и меня от него внезапно мутит.
Я стараюсь не показать. Не выходит.
Кирилл замечает, как я бледнею, и сразу отступает на шаг.
— Прости.
Господи.
Вот нормальный человек. Видит, что мне плохо, и отступает. Не подходит ближе с лицом «твоя физиология теперь мой аргумент». Не прижимает к стене. Не ставит метку. Просто отходит.
Почему же моё тело не реагирует на нормального человека нормально?
Очень хороший вопрос. Предлагаю задать его моему организму и потом вместе столкнуть его с балкона.
— Всё в порядке, — говорю.
Ложь уже стала моей второй специализацией. Юридический факультет и ложь родственникам. Прекрасная карьера.
Папа снова подносит телефон к уху.
— Передайте Егору: если он не уедет в течение двух минут, я вызываю полицию.
Я слышу голос охранника. Неразборчиво. Папа мрачнеет.
— Что значит «не уедет»?
Секунда. Другая. Он закрывает глаза.
— Он сказал, что вызовем — вызовем.
Вот же ненормальный. Кирилл зло усмехается.
— Конечно. Ему же плевать.
— Нет, — вдруг говорю я.
Все смотрят на меня.
Я сама на себя тоже внутренне смотрю. С большим неодобрением. Алиса, ты сейчас что-то сказала, да? Зачем? Тебе лежать надо, пить воду и делать вид, что у тебя нет метки на шее. Не участвовать в переговорах с террористом семейного масштаба.
— Ему не плевать, — продолжаю. — Он просто знает, что вы не вызовете полицию, пока я не скажу.
Папа молчит. Потому что это правда.
Егор не просто псих. Это было бы проще. Психи хаотичные. А он нет. Он давит туда, где больно, и использует всё, что знает.
Мою жалость к маме. Папино желание защитить меня без скандала. Моё состояние. Кириллову злость. Господи, он не человек. Он стратегия с ногами.
— Я поговорю с ним, — говорю.
— Нет, — сразу отвечает папа.
— Не лично. По телефону.
— Алиса…
— Пап, если он хочет услышать меня, я скажу. При вас. На громкой связи.
Папа смотрит на меня, и я вижу, как ему не нравится эта мысль. Мне тоже не нравится. У нас с мыслью взаимная антипатия. Но сидеть и ждать, когда Егор решит подняться, хуже.
— Хорошо, — говорит папа. — Только на громкой связи.
Кирилл отворачивается к окну.
Ему больно. Я вижу. Ещё до разговора. Потому что даже необходимость говорить с Егором сейчас выглядит как уступка ему.
Телефон дрожит в руке, когда я нажимаю вызов. Он отвечает сразу. Конечно.
— Алиса.
Голос низкий. Спокойный. И от него метка под повязкой сразу пульсирует сильнее.
Вот бы мой организм перестал вести себя как фанат на концерте. Мы здесь не радуемся. Мы здесь страдаем.
— Уезжай, — говорю.
— Нет.
— Я не выйду. Кирилл тоже не выйдет. Папа не пустит тебя наверх.
— Тогда спущусь я сам.
— Егор.
— У тебя жар?
Вот что с ним не так?
Он стоит под домом, довёл всех до состояния готовности к драке, угрожает подняться и параллельно интересуется температурой. Заботливый маньяк в полном комплекте.
— Неважно.
— Важно.
— Ты потерял право спрашивать.
На другом конце короткая пауза.
В гостиной никто не дышит. Даже Кирилл замер у окна, хотя делает вид, что ему всё равно.
— Я хочу услышать, что он ушёл, — говорит Егор.
— А я хочу проснуться вчера утром и никогда не увидеть твою метку у себя на шее. Но не всё в жизни получается.
Мама прикрывает рот ладонью. Папа не останавливает. Кирилл резко поворачивается ко мне. А Егор молчит. Попала. Хорошо. Пусть.
— Кирилл уйдёт, когда сам решит, — говорю. — Ты не поднимешься. Не будешь стоять под окнами. Не будешь передавать мне вещи через охрану. Не будешь решать, кто может ко мне приходить.
— Ты закончила?
Голос остаётся ровным. Какой же он… Господи. Я его ненавижу.
— Нет. Если ты сейчас не уедешь, я сама скажу папе вызвать полицию.
Это уже тишина другого уровня. Тяжёлая. Плохая.
— Ты этого хочешь? — спрашивает Егор.
— Я хочу, чтобы ты уехал.
— Не ответ.
— Да. Если ты не оставишь меня в покое, я этого захочу.
На секунду мне кажется, что связь пропала. Настолько тихо.
Потом Егор говорит:
— Хорошо.
И отключается.
Я продолжаю смотреть на экран, не сразу понимая, что он сбросил.
Снизу через несколько секунд доносится звук двигателя. Папа подходит к окну.
— Уехал.
У меня ноги резко слабеют. Мама успевает подхватить меня за плечи.
— Алиса.
— Всё хорошо.
Да что же я как попугай с одной фразой. Надо придумать новую. Например: «Всё ужасно, но я пока функционирую».
Меня усаживают на диван. Кирилл стоит напротив, смотрит так, будто сейчас скажет что-то важное. И я заранее боюсь.
— Ты его боишься, — говорит он.
Не вопрос.
— Да.
Он сжимает кулаки.
— Но он тебе отвечает.
— Что?
— Он уехал, потому что ты сказала.
Я устало закрываю глаза.
— Кирилл, пожалуйста, не надо сейчас.
— Он бы не уехал из-за меня. Из-за твоего отца тоже. Но из-за тебя уехал.
— И что?
— И я должен радоваться?
Нет. Не должен.
Я вообще не знаю, кто здесь чему должен радоваться. Разве что охрана внизу — что драка не состоялась.
— Я не просила его ставить мне метку, — говорю тихо.
Лицо Кирилла сразу меняется.
— Я не это имел в виду.
— Но сказал именно это.
— Прости.