Страница 59 из 89
Он берет пакетик, вскрывает его и выпивает содержимое, которое на вкус отвратительно сладкое.
– Наверное. Прости, что напугал. – Мингю неуверенно улыбается, сжимая обеими руками стакан воды.
– Оно и неудивительно. Питаетесь одним фастфудом. – Мать Мина разводит руками. – Но ничего, я вам на неделю вперед наготовила. Чонхо сказал, что сейчас вам некогда самим этим заниматься. А теперь иди сюда. – Она забирает из его рук стакан, заставляя на себя посмотреть.
Мингю только и успевает, что сдавленно икнуть, прежде чем его увлекают в крепкие объятия. Он вытягивается струной, задерживает дыхание, боясь вздохнуть. Его хватает ровно на три секунды, и – легкие заполняет запах персиков. Из другой жизни словно. Такой близкий и далекий одновременно. Забытый будто, но в то же время под сердцем чужими поцелуями выжженный.
Он позволяет себе прижаться ближе. Обнять в ответ, осторожно положив руки на спину. Позволяет себе побыть предельно слабым сейчас. Вскрытым вдоль и поперек – так, что каждый уголок души видно. Пускай, Мингю думает. Всего раз. Один-единственный раз.
– Я скучал, – тихо говорит он. Хочет сказать еще что-нибудь, но не может – чувствует, как глаза жжет. Он не должен плакать сейчас.
– Я тоже. Совсем ты у меня расклеился, – ворчит женщина, отстраняясь; проводит рукой по его волосам. – Покрасился еще зачем-то. В следующий раз, когда телефон потеряешь, дай сразу знать, чтобы ни я, ни отец не волновались, хорошо?
– Отец? – Мингю поджимает дрожащие губы.
– Да, я помню, что ты не любишь нашу гиперопеку, мы честно стараемся не названивать тебе каждый божий день, но…
– Хорошо, я тебя понял, прости меня, – прерывает он ее и снова обнимает – так крепко, что мать Мина удивленно вздыхает, – прости.
Мингю через ее плечо смотрит на Чонхо, у которого такое лицо, словно на его глазах кто-то умирает. При смерти находится и вот-вот последний вздох испустит. Он опускает голову и упирается лбом в чужое плечо.
Мать Мина не задерживается у них надолго. Рассказывает о чем-то весело, пока выкладывает в холодильник оставшиеся контейнеры, то и дело подходит к Мингю, чтобы потрепать его по волосам, пару раз даже щиплет Чонхо за щеку, приговаривая, как тот здорово вымахал. Мингю честно пытается слушать и отвечать на вопросы, но на деле лишь смотрит во все глаза, не в силах отвести взгляда. Дышит полной грудью, заполняет себя родным запахом до самых верхов. То и дело трет глаза, потому что их не перестает жечь невыплаканными слезами ни на секунду.
– Помнишь, как тебе пятнадцать было и вы с Чонхо так сильно поссорились, что ты сказал, что больше никогда в жизни с ним разговаривать не будешь? – смеется женщина, заваривая чай. – А теперь вот, живете вместе и никуда друг без друга. Спасибо, что приглядываешь за моим сыном, – она смотрит на Чонхо с бесконечным теплом. – А ты, – переводит на Мингю притворно строгий взгляд, – не доставляй своему хёну проблем.
– Что вы, никаких проблем. – Чонхо прикрывает рот рукой – явно в попытке не засмеяться; Мингю угрюмо глядит на него. – Да и мне приятно, когда он может на меня положиться.
– Вот, видишь, а ты даже не можешь свою комнату в чистоте поддерживать. Хотя, я так смотрю… – женщина смотрит в сторону гостиной, – у вас прибрано.
– Он на пути исправления, – Чонхо все-таки смеется, а Мингю окончательно теряется.
Смотрит на Чонхо, который в этом мире хён, на его смеющиеся глаза-полумесяцы. На Чонхо, которому приятно, когда на него могут положиться. Смотрит,
и как-то
…
Они пьют чай (Мингю благодарен за то, что в него не попытались затолкать какую-нибудь еду), и после этого мать Мина уходит, крепко обняв на прощание их обоих. Он еще долго стоит перед закрытой входной дверью, чувствуя этот знакомый запах из детства, который, конечно же, не забывал ни на секунду до настоящего момента. Мингю аккуратно ставит у стены тапки с красными цветами и возвращается на кухню.
И так тепло внутри. Господи, как же тепло.
Чонхо сидит за кухонным столом и внимательно смотрит на него из-за поднятой кружки. Мингю хочется от этого взгляда спрятаться как никогда сильно, но он перешагивает через себя, садится напротив, придвигает к себе свою кружку, в которую Чонхо уже успел подлить чай. Они молчат минуту или около того, после чего Мингю обреченно вздыхает. Понимает вдруг, что Чонхо не спросит вслух – так и будет его сверлить взглядом до тех пор, пока он сам не решится.
И Мингю решается – даже смотрит в лицо напротив и открывает рот, но так не к месту вспоминает то, что было в ванной. И стыдно становится до того сильно, что Мингю взгляд опускает, упирается им в стол, хочет просидеть так до утра. Чувствует, как начинают гореть щеки.
– Спасибо, – выдавливает он из себя.
– А? – Чонхо ставит свою кружку на стол.
– Не акай, ты и так понимаешь, о чем я. – От неожиданного смущения Мингю принимается привычно огрызаться.
– Не за что.
Он все-таки поднимает взгляд, стискивает пальцами теплую кружку. Пару раз глубоко вздыхает, передернувшись от воспоминаний. Ладно, все нормально.
«Все хорошо».
– Мои родители погибли, когда мне было пять лет. – Он переводит взгляд Чонхо за спину, но все равно замечает, как тот вздрагивает. – В авиакатастрофе. Они тогда в отпуск летели. Так давно не проводили время вдвоем и… – Мингю сглатывает. – Меня оставили с бабушкой. Помню, как вопил и просил их не уезжать без меня, но они уехали, а я целый день плакал. – Он отпивает чай и облизывает губы, молчит несколько секунд. – Мне не сразу сказали, что их больше нет. А когда сказали, я просто не понял. То есть… я не мог этого осознать. Даже после того, как увидел таблички с их именами на кладбище. – Мингю выдыхает и отворачивается.
Чонхо молчит. Не просит продолжить, не говорит ему «ты не должен» или «не заставляй себя», не повторяет сказанное с десяток раз «все хорошо». Чонхо молчит просто. Смотрит – прямо на Мингю. И не моргает почти.
А у Мингю словно второе дыхание открывается. Ему не хватало этого – молчаливой поддержки, которая ни к чему не обязывает, не требует взамен того же. Которая просто есть – просто есть, и все. И она ощущается вдруг настолько остро, насколько ярко и живо, что Мингю правда начинает верить – в то, что смысл есть. У прошедшей недели, у следующих трех.
(В то, что смысла никогда не было и не будет ноль.)