Страница 63 из 201
«Бежать от Тебя — значило бы бежать и от семьи, даже от матери. Правда, у нее всегда можно было найти защиту, но и на защите этой лежал Твой отпечаток. Слишком сильно она любила Тебя, слишком была предана Тебе, чтобы более или менее долго играть самостоятельную роль в борьбе ребенка.»
118
.
Мать не была независимым человеком, так что и на ее примере показано, что для нее было лучше быть частью мужа. Сын не получал от нее подлинной помощи. Напротив:
«Мать невольно играла роль загонщика на охоте. Если упрямство, неприязнь и даже ненависть, вызванные во мне Твоим воспитанием, каким-то невероятным образом и могли бы помочь мне стать на собственные ноги, то мать сглаживала все добротой, разумными речами (в сумятице детства она представлялась мне воплощением разума), своим заступничеством, и снова я оказывался загнанным в Твой круг, из которого иначе, возможно, и вырвался бы, к Твоей и своей пользе.»
119
.
Этот образ Кафки — поразительный: мать как загонщица на охоте, а он — как дичь, которую мать помогает отцу поймать. Сыну как цели охоты, кажется, ни за что не дадут освободиться. Однако мне кажется совершенно нереальным его представление о том, что он сумел бы отделиться от отца на волне упрямства и ненависти, не будь такой умиротворяющей и нежной матери. Это не меняет того факта, что сын, похоже, чувствовал себя как в ловушке. Очевидно, что конфронтация с отцом была невозможна.
«Между мной и Тобой не было настоящей борьбы; Ты быстро справился со мной, и мне оставались лишь бегство, горечь, грусть, внутренняя борьба.»
120
.
Одержимость самообесцениванием
Трудности при отделении от такого комплекса
Важным «оазисом» в жизни под таким сильным влиянием комплекса было сочинительство.
«Более прав Ты был в своей антипатии к моему сочинительству и ко всему, что — неведомо Тебе
—
было связано с ним. Здесь я действительно в чем-то стал самостоятельным и отдалился от Тебя, хотя это немного и напоминает червя, который, если наступить ногой на заднюю часть, оторвется и уползет в сторону. Я обрел некоторую безопасность, получил передышку; антипатия, которая, естественно, сразу оке возникла у Тебя к моему сочинительству, на сей раз в виде исключения была мне приятна. Правда, мое тщеславие, мое честолюбие страдали от Твоих, ставших для нас знаменитыми слов, которыми Ты приветствовал каждую мою книгу: «Положи ее на ночной столик!» (чаще всего, когда приносили книгу, Ты играл в карты), но в основном мне все-таки было хорошо при этом не только потому, что во мне поднималась протестующая злость, радость по поводу того, что мое восприятие наших отношений получило новое подтверждение, но и совершенно независимо, ибо слова те звучали для меня примерно так: «Теперь ты свободен!». Разумеется, это был самообман, я не был свободен или — в лучшем случае — еще не был свободен. В моих писаниях речь шла о Тебе, я изливал в них свои жалобы, которые не мог излить на Твоей груди. Это было намеренно оттягиваемое прощание с Тобой, которое хотя и было предопределено Тобой, но происходило так, как мне того хотелось.»
121
.
То, что Кафка задал направление своему отделению с помощью своего сочинительства, указывает на то, что он достиг гораздо большей автономии, чем это поначалу предполагается образом червя. Сочинительство было сферой, не занятой отцом, в которой у сына была относительная свобода в собственном становлении. Содержание его произведений находится под влиянием отца, мотивировано миром отцовского комплекса и архетипическим отцовским. Но все это не противоречит отделению с помощью сочинительства, вопрос лишь в том, можно ли заметить процесс отделения в его произведениях. То, что ему пришлось писать, находясь в поле комплекса, господствующего в его жизни, психологически понятно и ни в коем случае не означает, что он, воспринимая все через призму своего жизненного опыта, не мог описать также общее и существенное в отцовском комплексе.
Именно случай Кафки доказывает то, насколько сильно определенная разновидность комплекса обостряет чувствительность к проявлениям этого комплекса в социальной повседневности, особенно если комплекс является очень односторонним. Тем не менее в этом отчетливо видно, насколько Кафка интернализировал отцовскую часть своего исходно негативного отцовского комплекса. С одной стороны, он судит о своих текстах так же, как это сделал бы его отец. Он их обесценивает, но с другой стороны, кажется, он знает об общем значении сочинительства для себя самого, в том числе в противостоянии с отцом. По крайней мере, глядя со стороны, похоже, что он мог переживать обе полярности отцовского комплекса, но, вероятно, осознавал лишь часть «червя». Благодаря его креативности, эта часть в конце концов смогла привести его к ощущению большей безопасности. Тем не менее без отцовского благословения он не мог по-настоящему порадоваться своему успеху.
«Моя самооценка больше зависела от Тебя, чем от чего бы то ни было другого, например от внешнего успеха.»
122
.
Кафка отчаянно пытался «освободиться» от этого господствующего над ним отцовского комплекса. Только сочинительства было недостаточно, и он не получил на него отцовского благословения. Поэтому он попытался сделать это с помощью женитьбы.
«Женитьба, несомненно,
—
залог решительного самоосвобождения и независимости. У меня появилась бы семья, то есть, по моему представлению, самое большее, чего только можно достигнуть, значит, и самое большее из того, чего достиг Ты, я стал бы Тебе равен, весь мой прежний и вечно новый позор, вся Твоя тирания просто бы ушли в прошлое.... женитьба, хотя и есть самое важное в этом смысле и дает почетнейшую самостоятельность, вместе с тем неразрывно связана с Тобой.... Но раз мы такие, какие есть, женитьба не для меня как раз потому, что эта область целиком принадлежит Тебе.»
123
.
Это намерение вступить в брак терпит неудачу. Оно должно потерпеть неудачу. Нет, не потому, что брак не имеет смысла, уравнивает с отцом и, таким образом, уводит в сторону от сепарации с отцом. Уже само по себе увлечение женщиной было бы возможностью пережить те аспекты самого себя, которые не захвачены отцовским комплексом. В такой мощной патриархальной системе речь шла бы, на самом деле, о том, чтобы понимать фемининность и интегрировать ее как нечто ценное.
В послесловии к «Письму к отцу», которое очень стоит прочитать, Эмрих делает вывод о его главной проблематике: