Страница 62 из 201
.) Он пойман в ловушку противоречий в отцовских законах, которые не позволяют ему найти собственные законы жизни. Наряду с психологическими есть и весьма ощутимые повседневные сверхтребования: у него нет ни отцовской силы, ни отцовского аппетита, ни отцовской сноровки... Этот список позволяет сделать вывод, что отцу было важно превосходить сына, и сын не мог дистанцироваться от его нелепых требований. Для исходно негативного отцовского комплекса также является типичным то, что нужно всегда находиться в авторитетной позиции, а если нет, то этого достаточно, чтобы оказаться «ничтожеством». Ведь только если стать такой «высшей инстанцией», возникает возможность больше не быть жертвой такой инстанции. «Быть как высшая инстанция» оказывается бессознательной попыткой спастись. Это не приносит подлинной свободы, но по крайней мере появляется возможность отойти от позиции жертвы. В то же время такая попытка спастись формирует зловещую сверхтребовательную позицию, которая в дальнейшем вынуждает сверхтребовательных к себе людей ставить недостижимые цели, а затем снова чувствовать, что они — ничтожества. К тому же, за такими сверхтребованиями прячется желание быть таким, как отец, суметь пережить чувство «мы» и, таким образом, наконец, получить отцовское благословение. Это желание становится сильнее, когда сын чувствует, что его отец хотел бы себе не такого сына.
При исходно негативном отцовском комплексе сын сначала переживает господство отца, которое сопровождается подавлением сына. Среди прочего, этим подрывается уверенность сына в собственных действиях. В дальнейшем сыну запрещено идти своим путем, лишь этот или какой-либо другой «отец» знает, какой путь — верный. И все-таки очень недостает чувства «мы» — по сути, сын не рассматривается как человек, но он очень связан с отцом как адресат его указаний. К этому добавляется требование, наконец, угодить отцу, быть как он, чтобы, наконец, быть принятым. Провал неизбежен. В этой сверхтребующей ситуации у Кафки уже не было слов.
«Твоя угроза: «Не возражать!»
—
и поднятая при этом рука сопровождают меня с незапамятных времен. Когда речь идет о Твоих собственных делах, Ты отличный оратор, а меня ты наделил запинающейся, заикающейся манерой разговаривать, но и это было для Тебя слишком, в конце концов я замолчал, сперва, возможно, из упрямства, а затем потому, что при Тебе я не мог ни думать, ни говорить.»
114
.
Укрыться в молчании — это возможность хотя бы на время спастись от этой безвыходной ситуации, но эта защитная позиция приводит к еще большей изоляции.
Другим вариантом было бы искать отношений с другими людьми. Кафка пытался это сделать, но и это стало для него невозможным.
«Достаточно было мне проявить хоть сколько-нибудь интереса к человеку
—
а из-за моего характера это случалось не очень часто,
—
как Ты, нисколько не щадя моих чувств и не уважая моих суждений, тотчас вмешивался и начинал поносить, чернить, унижать этого человека.»
115
.
Очевидно, что было запрещено считать хорошим любого другого человека. Вероятно, отклонение от этого запрета могло бы привести к тому, что отец перестал бы быть мерой всех вещей, и это стало бы предпосылкой для отделения от отца.
При исходно негативном отцовском комплексе ребенка не отпускают в жизнь вне сферы влияния комплекса, несмотря на то, что в отношениях отца и сына оба переживают столько разочарования и мучений. Или, возможно, именно поэтому.
Еще одним выходом из ситуации оказывается то, что он как сын своего отца берет на себя, так сказать, теневые аспекты.
«Чтобы хоть сколько-нибудь самоутвердиться по отношению к Тебе, отчасти и из своего рода мести, я скоро начал следить за смешными мелочами в Тебе, собирать, преувеличивать их. Например, как легко Тебя ослеплял блеск имен большей частью лишь мнимо высокопоставленных особ, Ты мог все время рассказывать о них, скажем, о каком-то кайзеровском советнике или о ком-то в этом роде (с другой стороны, мне причиняло боль, что Тебе, моему отцу, кажется, будто Тебе нужны подобного рода ничтожные подтверждения Твоей значительности, и Ты хвастаешься ими). Или я замечал Твое пристрастие к непристойностям, которые Ты произносил очень громко и по поводу которых смеялся так, словно сказал что-то удивительно меткое, на самом же деле то была просто плоская, мелкая непристойность (правда, вместе с тем это было опять-таки посрамляющее меня проявление Твоей жизненной силы). Разумеется, различных наблюдений такого рода было множество; я радовался им, они давали мне повод для шушуканья и шуток, иногда Ты замечал это, сердился, считал это злостью, непочтительностью, но, поверь мне, это было для меня не чем иным, как средством самосохранения, впрочем непригодным, то были шутки, какие позволяют себе по отношению к богам и королям,
—
шутки не только совместимые с глубочайшей почтительностью, но даже составляющие часть
ее.»
116
.
Как и его отец, который ясно видел недостатки окружающих, называл их и осуждал их — об этом свидетельствует целый ряд мест в «Письме к отцу» — сын видел очень ясно проблемы отца, его нарциссическую уязвимость. Она вела к тому, что он идеализировал «начальство», нуждался в «неприличных» фразах, которые, вероятно, носили сексуальный характер.
Замечать и называть отцовские слабости своими именами было способом отграничить себя от отца и не отдать ему всю полноту власти над собственной жизнью. Тем не менее Кафка говорит об этом способе как о «непригодном средстве самосохранения», так что его отец оставался, несмотря на все свои человеческие и слишком человеческие стороны, кем-то вроде бога или царя. Также было невозможным, чтобы оба они смогли видеть слабости друг друга и через это пережить чувство «мы» или по крайней мере чтобы сын мог обнаружить для себя это «мы» в их слабостях. Таким образом, то, что казалось «выходом» из захваченности комплексом, оказалось тупиком.
Возникает вопрос, какую роль играла мать в противостоянии с отцом и отцовским комплексом. Поскольку письмо предназначено отцу, понятно, что о матери сказано немного. Она, похоже, была преданной женой своего мужа и возвышала его. Казалось, она сглаживала жесткость отца своей мягкостью
117
.