Предложение

– Это было совсем другое дело, ты же не признавался Алексе в своих чувствах, – перебил его Карлос.

Следовало догадаться, что Дрю вернет ему подачу – его же собственный совет.

Однако, конечно же, дурацкие сообщения Фишера были не единственной причиной, по которой он не хотел писать Ник. На самом деле больше всего его пугала мысль о том, что после этого ничего не изменится.

Очевидно, он поторопился со своим признанием – из-за этого все развалилось. Надо было сделать все иначе. Карлос уже придумал по крайней мере пять или шесть способов, которые намекнули бы ей о его любви. Он хотел еще раз поговорить с ней обо всем. О них. Вот только переживания в его душе были еще слишком живы. Он не был готов к тому, что она снова отвергнет его.

– Знаю, знаю. Прости, забудь мой совет. Мне следовало просто сказать, что это настоящий отстой. Хочешь приехать к нам на выходные и напиться вдрызг? Можем выбрать пару реально уродливых смокингов для свадьбы, если пожелаешь.

Карлос рассмеялся:

– Алекса сдерет с меня кожу живьем. А если серьезно, спасибо, дружище. Я бы так и сделал, если бы малышка не была все еще в больнице. Но как только ее выпишут, я обязательно отправлюсь в путь. Буду держать тебя в курсе.

Напиться с Дрю в выходные звучало чертовски соблазнительно.

– Круто, буду ждать с нетерпением. Ладно, теперь мне действительно пора идти.

– Передавай Алексе привет.

Карлос повесил трубку и вышел из машины. Разговор с Дрю в чем-то помог, а в чем-то усугубил ситуацию. Он был так рад, что свадьба с Алексой будет уже через несколько месяцев, и при этом еще острее почувствовал свое одиночество.

Ну что ж. Он поднялся по ступенькам крыльца и отпер дверь. Зато Дрю не может себе позволить весь вечер сидеть на диване в одном нижнем белье, есть пиццу и пить пиво. И кому повезло больше?

Ему не хотелось бы отвечать на этот вопрос.

* * *

В понедельник днем Ник подскочила от шума снаружи. Людям

действительно

необходимо сейчас запускать фейерверки? До Четвертого июля еще куча времени. Эти любители пиротехники с каждым годом начинают бабахать все раньше. Она встала, чтобы набрать воды, и поняла, что не помнит, когда в последний раз выходила из дома. Ах да, на занятие по самообороне. Четыре дня назад. Она усердно работала всю неделю – или, как утверждали ее подруги, которые безуспешно пытались уговорить ее пойти на поздний завтрак в прошлые выходные, похоронила себя заживо в делах.

По крайней мере, она снова могла сосредоточиться на работе. Было облегчением погрузиться с головой в статью и не позволять себе думать о Карлосе и о том, что он, скорее всего, делает прямо сейчас, и о том, как сильно она скучала по нему, и почему она ничего не слышала от него за восемь дней с тех пор, как он хлопнул дверью. Дело в том, что, как только она переставала работать, в голове у нее не оставалось ничего, кроме этих мыслей.

Ник посмотрела на себя и поморщилась. На ней были легинсы, которые она носила уже несколько дней, и затасканная майка. И ей определенно не помешало бы принять душ.

Двадцать минут спустя, побывав в ванной, она вышла из дома в почти чистых джинсах, серой футболке, самых больших солнцезащитных очках и с волосами, собранными в пучок на макушке. Вот видите, она могла вести себя как нормальный человек. Почти.

Она прошла милю до кофейни, слушая аудиокнигу – новинку из серии о реальных преступлениях. Ей очень хотелось бы посоветовать Карлосу купить ее для кузины.

Ник все еще не была уверена, правильно ли поступила, отправив Джесси кексы. Но всего несколько больничных палат разделяло их, когда та рожала ребенка. Она плакала вместе с семьей Карлоса, когда на свет появилась малышка Ева, и всего несколько часов спустя увидела крошечного младенца. Ей все еще было больно – сильнее, чем она готова была признать, – что Карлос считал ее встречу с его семьей пустой тратой времени. Особенно после всего, что они пережили той ночью. Ей казалось неправильным притворяться, что ничего этого не произошло и ей все равно, только из-за расставания с Карлосом. Поэтому она отправила кексы, те самые, которые, по словам Карлоса, особенно понравились Джесси и ее мужу. Никаких пряных шоколадных.

Ник подумала о том, чтобы сесть и выпить большой кофе со льдом в кофейне, но не взяла с собой ни книгу, ни ноутбук, а пялиться на крошечный яркий экран телефона ей не хотелось. Она брела по улице и нерешительно поглядывала на витрины, хотя на самом деле настроения ходить по магазинам не было. Через несколько кварталов развернулась и побрела домой.

Она все еще находилась в мире документальных историй про убийц, когда подошла к дому. Только на полпути вверх по лестнице она увидела, что кто-то стоит у входной двери.

Фишер. У входной двери стоял Фишер.

– Какого хрена ты здесь делаешь?

Ник попятилась и встала на тротуар. Она не хотела разговаривать с ним в тени своего дома. Он последовал за ней.

– Привет, Ник. – Он положил руку ей на талию. Она тут же отступила в сторону. – Я скучал по тебе.

Он что, мать его, издевался над ней?

– А я по тебе не скучала. Что ты здесь забыл?

Он откинул волосы назад и улыбнулся:

– Мне следовало ожидать подобной реакции. Ты вечно подпускаешь шпильки, не так ли? Хотя я все равно надеялся на более теплое приветствие, учитывая, что мы значили друг для друга.

– Ты надеялся на более теплое приветствие?

Неужели она действительно встречалась с этим парнем. Целых несколько месяцев. О чем, во имя всего святого, она думала?

– После тех сообщений, которые ты мне отправил? Ты можешь отправляться прямиком в ад.

Он улыбнулся ей своей ослепительной белозубой улыбкой и попытался обнять ее. Она снова отступила, но он последовал за ней.

– Слушай, я знаю, что мы оба немного погорячились после игры «Доджерс», и прости, если я сказал что-то неприятное, но…

–

Если

? Это ты называешь извинением?

Улыбка все еще была приклеена к его лицу. Как она вообще могла находить его привлекательным?

– Слушай, мы можем пойти куда-нибудь в более уединенное место и поговорить? – Он оглядел людей, проезжавших и проходивших мимо них, и поморщился. – Может быть, наверх?

Она выбросила остатки своего кофе со льдом в мусорное ведро на обочине.

– Нет. Скажи то, что собираешься, здесь. Тебе, похоже, нравится вести важные разговоры на публике. Зачем же отступать от традиций?

Он вздохнул: