Страница 30 из 95
Пока мы немного отдыхаем, едим и разминаем ноги во внутреннем дворике, уже приходит время готовиться к ужину.
— Я не могу делать это каждый день. Как ты вообще так живёшь?
— У меня никогда особо не было выбора, — пожимаю плечами. — Пойдём.
— У тебя ведь хотя бы были выходные?
Я качаю головой.
— А когда ты развлекалась? — спрашивает он.
Во рту пересыхает. После смерти папы я и правда почти не развлекалась. Если я не работала, то убирала или спала. Как и говорила Мэйбл, я больше не умею веселиться.
— Никогда.
— То есть ты просто живёшь ради работы? Это же ужасно.
— Я работаю, чтобы выжить, — поправляю я, пока мы возвращаемся на кухню и навстречу плывёт аромат томящихся специй. На этот раз их сына-подростка Тхока сменяет громадный орк ростом почти два метра тридцать сантиметров, его бицепсы бугрятся под кремовой льняной рубашкой, а шорты перехвачены коричневым ремнём.
— Я Гронк. Вы, значит, новенькие, — ворчит он, складывая посуду в стопку. — Ты, — он указывает на Рубена, — мой сын и жена сказали, что посуду ты моешь отвратительно.
Сочувственно пожимаю плечами в сторону Рубена и тут же жалею об этом, когда его полный надежды взгляд встречается с моим. Ни за что мы не станем друзьями. Я специально хмурюсь, чтобы он это заметил, прежде чем он исчезает в посудомоечной.
— А ну вернись сюда, — гремит Гронк, и его голос разносится по кухне, пока Рубен пятится обратно, засунув руки в карманы коричневых брюк. — Посуду моет мой сын. Ты будешь резать овощи. Думаешь, с этим справишься?
— Да, сэр, — Рубен шутливо отдаёт честь, когда Гронк отворачивается. Я поджимаю губы, стараясь не рассмеяться.
— Слышал, ты хорошо готовишь, — говорит Гронк. Полагаю, он обращается ко мне, вытаскивая котлы с томящейся едой. — Давно пора было, чтобы среди постояльцев попался нормальный повар. Супы и рагу готовить умеешь?
— Только самые лучшие.
— Это я решу. Давай, приступай.
Встаю рядом с Рубеном, пока Тхок с полотенцем в руке проходит мимо дверей посудомоечной, понимающе улыбается и кивает. Я улыбаюсь в ответ, и он исчезает в глубине здания.
Рубен хватает луковицу и самый большой нож, какой только может найти, и разрубает её пополам.
— Как можно быть настолько ужасным во всём? — спрашиваю я, широко распахнув глаза, когда вижу, как он едва не отрезает себе большой палец.
— Как уже говорил, мне никогда не приходилось этим заниматься, — отвечает он почти неслышным шёпотом. — У меня всегда были люди, которые делали это за меня.
— Ну, теперь у тебя есть я, так что смотри внимательно, — встаю позади него, проводя пальцами вдоль его пальцев. Кожа у него неожиданно мягкая, и, когда кончики моих пальцев касаются его руки, он переплетает свои пальцы с моими.
Щёки вспыхивают жаром.
— Пальцы подгибай вот так, — показываю я. — Пусть нож делает всю работу. Не дави на него.
Он напрягается, когда я придвигаюсь ближе, и вокруг него всё ещё ощущается слабый запах мыла.
— Вот. Теперь попробуй, — быстро отступаю я.
Следующий разрез получается лучше, и к тому моменту, как Гронк объявляет, что мы закончили, а я успеваю приготовить четыре больших котла супов и рагу, Рубен уже нарезает целую кучу репы, лука и моркови, ни разу не поранившись.
— Неплохо, — ворчит Тхок, выходя из посудомоечной, его зелёные пальцы сморщились от воды. — По крайней мере, это у тебя получается лучше, чем мыть посуду.
Мы плетёмся обратно в обеденный зал, и я опускаюсь на стул возле запылённого пианино. Когда потягиваюсь, в плечах с хрустом расправляется затёкшая мышца. Смена не такая тяжёлая, как некоторые из моих длинных рабочих дней в пекарне, хотя готовить здешние блюда сложнее.
Рубен садится напротив меня, когда появляется Бунка с двумя большими кружками эля и ставит их между нами.
— Вот ваша сдача, — говорит она, доставая монеты из переднего кармана жёлтого фартука в цветочек и кладя их на стол. — И по еде каждому за работу. Рагу у тебя вкусное. Я попробовала.
— Спасибо, — отвечаю и убираю сдачу в карман. К счастью, Рубен, похоже, не возражает. Да ему, кажется, вообще плевать.
Бунка быстро возвращается с двумя мисками и буханкой утреннего зачерствевшего хлеба, но мне всё равно. Я отрываю кусок и жадно съедаю, хотя желудок продолжает урчать.
— Завтра, — говорит Бунка Рубену, — будешь работать в конюшне. Сын и муж говорят, что посуду ты моешь паршиво, так что утром будешь вычищать стойла, а вечером резать овощи.
— Он старается. У него первый день, — говорю я, сама не понимая, зачем его защищаю. На месте Бунки я бы поступила точно так же.
— Он твой муж. Не моя работа его учить.
Мой взгляд перемещается к орку, сидящему за старым потрёпанным пианино неподалёку от нашего стола. Он посмеивается, остальные за его столом подхватывают смех, а затем начинает играть. Его пальцы с силой ударяют по клавишам, заставляя нас троих поморщиться.
— Этот пьяница каждый вечер снова приплетается сюда играть одну и ту же песню, — Бунка оборачивается и кричит ему: — Я уже говорила тебе. Если не можешь сыграть эту чёртову штуку нормально, не играй.
Он стонет и возвращается к своему столу. Она снова переводит внимание на нас.
— Раньше у нас останавливался путешественник, который умел играть и развлекал гостей, но несколько месяцев назад он уехал.
— Я умею играть, — расправляет Рубен плечи.
— Что? — я поворачиваюсь и смотрю на него.
— На пианино. Я умею играть, — он смотрит на Бунку. — Если я буду развлекать ваших гостей, это зачтётся в счёт нашего проживания?
— Хорошо играешь? — глаза Бунки сужаются.
— Великолепно. Музыкант из меня гораздо лучше, чем конюх или повар.
От высокомерия в его голосе мне хочется его пнуть, но Бунка лишь смеётся.
— Ладно, красавчик. Послушаем.
Рубен подходит к пианино, разминая пальцы, на лице появляется широкая, отрепетированная улыбка, затем он садится и начинает играть.
Комната меняется мгновенно. Пьяный орк пытался наиграть тремя пальцами детскую песенку, а руки Рубена двигаются с быстрой лёгкостью опытного музыканта. Он играет мелодию знакомой мне народной песни. Той самой, которую мама когда-то напевала за выпечкой, но в его исполнении она звучит по-новому.
В общем зале воцаряется тишина. Даже пьяные орки перестают пить и слушают.