Страница 21 из 95
ГЛАВА 5
Мы продвигаемся мучительно медленно, даже несмотря на доносящиеся издалека голоса стражников, которые перекрикиваются, отдавая друг другу приказы. Меня куда больше беспокоит, что мы можем выдать своё местоположение чудовищам, но если будем осторожны, то, возможно, вообще с ними не столкнёмся.
Ага. Ночью. В темноте, когда они выходят на охоту. Возможно, я ещё бо̀льшая идиотка, чем принц.
Пятнистый лунный свет пробивается сквозь густой туман, освещая искривлённые, узловатые заросли Леса Мертвеца. Высоченные дубы смыкаются над головой плотным пологом бордовой листвы, а их низкие ветви опутаны тонкой, местами изорванной паутиной.
Под сапогом Рубена ломается ветка, раздаётся громкий треск, и я замираю. Медленно поворачиваюсь и смотрю на него через плечо.
— Ты можешь идти ещё громче? — шепчу я.
— Я вообще-то ничего не вижу.
— Тогда ощупывай дорогу ногами. Разве таких, как ты, не учат этому на охоте?
— Таких, как я? — повторяет он. — Это ещё что значит?
Я останавливаюсь и смотрю на него. Лунный свет пробивается сквозь ветви, отбрасывая тени на резкие черты его лица, и я ненавижу собственный мозг за то, что именно сейчас он решает заметить, насколько красив принц, несмотря на пот и грязь. Даже волосы выглядят лучше теперь, когда торчат во все стороны. Это вообще должно быть незаконно: получить всё сразу, красоту, обаяние, богатство, знатное происхождение. Такие, как он, вообще не должны существовать. Это несправедливо по отношению ко всем остальным. Особенно учитывая, что даже сердце у него ни черта не доброе.
— Да, таких, как ты. Избалованных и богатых.
— Поэтому ты затащила меня в лес на съедение? Потому что считаешь меня избалованным? — фыркает он.
— Да. Я подвергла себя опасности исключительно ради того, чтобы навредить тебе, потому что ты избалованный, — протягиваю я. — А что касается того, чтобы нас сожрали, это ты идёшь так, словно долбаный колокол к ужину. Так что заткнись.
— Если уж тебе так интересно, — шепчет он, — нас учат охотиться. Просто мне не нравилось убивать животных.
Сердце колотится сильнее, и я оглядываюсь на него.
— Правда?
— А зачем мне самому их убивать, если я могу послать людей, чтобы они сделали это за меня?
— Сама виновата, что на секунду решила, будто в тебе есть хоть какая-то глубина, — тяжело вздыхаю.
— Что-то ты много болтаешь для человека, который говорил, что мы не можем обсуждать, почему оказались в такой ситуации, потому что должны идти молча.
Он проходит мимо, нарочито задевая меня плечом, и останавливается впереди, преграждая мне путь. По крайней мере, говорит он всё ещё шёпотом.
— Меня никто не узнал. Ни моя стража, ни друзья. Люди, которых я знаю всю жизнь, смотрели на меня как на незнакомца. Как такое возможно?
— Потому что, как я уже сказала, ты выглядишь не как ты. Ты выглядишь как Сормэн. Только я могу видеть сквозь наложенные им на тебя чары.
Он приподнимает бровь.
— Почему только ты можешь их видеть? Что ты сделала? — спрашивает он, когда я не отвечаю сразу.
— Ранее ты был прав. Нам действительно не стоит разговаривать.
Он скрещивает руки на груди.
— Тот пирог. В нём что-то было, да? Было? — его голос становится выше, разносясь между деревьями. — Отвечай. Ты работала с Сормэном?
— Говори тише.
— Буду, как только расскажешь, что произошло. Если только чудовища способны заставить тебя заговорить, значит, так тому и быть.
— Ты меня бесишь.
— От тебя это звучит как комплимент, — выплёвывает он, и я стискиваю зубы. — А теперь рассказывай, что ты сделала! Или я заору.
— Даже не смей! — глубоко вдохнув, я вижу, как он уже открывает рот, собираясь заорать, и качаю головой. — Ладно, — бормочу я, и слова сами срываются с губ: — Я не хотела, чтобы всё так вышло, ясно? Думала, Сормэн поменяет наши судьбы местами, что ты, может быть, лишишься титула и тебе придётся устроиться на работу. Я думала, ты всё равно останешься собой, просто более бедной версией.
— Так ты сделала это намеренно? — Рубен смотрит на меня. — Зачем тебе понадобилось обрекать меня на такие лишения?
Я бы рассмеялась, если бы всё не было настолько серьёзно.
— Боги упаси, как же ужасно получить мою судьбу!
— А разве нет? — спрашивает он, выгнув бровь, и тут приходится признать: он меня подловил. — По-моему, именно так.
— Надо было оставить тебя здесь на съедение, — выплёвываю я.
— Может, это мне стоит оставить тебя, — добавляет он, тыча пальцем мне в лицо. — Я тебе явно нужен, иначе зачем ты меня спасла?
Сквозь деревья доносятся далёкие крики. У нас нет времени спорить.
— Наверное, они уже вошли в лес. Нам нужно двигаться быстрее.
— А как же чудовища? — он смотрит на окутанные туманом корни впереди и сглатывает.
— О, теперь ты обеспокоился, — говорю я, когда голоса становятся громче.
Хватаю его за руку, другой отталкиваюсь от дерева и бегу глубже в лес.
Ветки царапают лицо, пока мы вслепую несёмся вперёд и сворачиваем влево, когда среди деревьев раздаётся рычание, а откуда-то слева ему отвечает низкий рык. Сердце колотится о рёбра, и я всматриваюсь в темноту, высматривая хоть какой-нибудь признак чудовища.
Пока мы бежим, в голове звучит предостерегающая считалка.
Не ходи в Лес Мертвеца под луной,
Иначе живым не вернёшься домой.
Тролль твой запах почует вдали,
Звери и волки настигнут в ночи.
Впереди, за поляной, раздаётся вой, и я резко останавливаюсь, перехватив дыхание. Рубен настойчиво тянет меня за собой. Его пальцы крепче сжимают мои, увлекая в другую сторону. Лес сливается в размытые полосы, пока мы мчимся сквозь ночь, а туман клубится вокруг коленей.
Далёкие выкрики стражников сменяются захлёбывающимися криками, а следом раздаётся громкий вой чудовищ. Я могу думать только о своём отце, о том, что он тоже был стражником, — жил и погиб, следуя своей клятве, как теперь эти мужчины, и воспоминания вспыхивают одно за другим. Я останавливаюсь, упираюсь ладонями в колени и делаю несколько глубоких вдохов.
— Чудовища отвлеклись! — запыхавшись, говорит он. — Давай бежать дальше.
— Отвлеклись? — огрызаюсь я. — Твои люди погибают!
— Знаю, но это не значит, что мы должны умереть с ними из солидарности.