Страница 45 из 80
Это откровение, произнесённое с той же самой обыденной непринуждённостью, с какой прежде Мерерука рассказывал ему об искусственном, литом камне, поразило Мохова едва ли не сильнее самого зрелища исполинских гранитных блоков, потому что рисовало картину, в которой храм — вопреки всему, чему учили его в университете относительно природы древнеегипетской религиозной архитектуры, — оказывался не просто местом отправления культа, не просто символическим вместилищем божественного присутствия, а вполне буквальным, технически осмысленным сооружением, назначение которого распадалось, подобно назначению самой пирамиды, на два принципиально разных, но неразрывно переплетённых слоя: один — понятный, доступный простому смертному, разворачивающийся в ритуалах омовения, воскурения благовоний, произнесения молитв перед ликом Стража; и другой, куда более скрытый, куда менее доступный посторонним, связанный с тем самым потоком силы, что, если верить словам распорядителя, поднимался из земли в определённые, астрономически выверенные моменты года.
Он вспомнил в этот миг слова Мерерукы о литом и природном камне пирамиды, распределённых сообразно конкретным конструктивным задачам, — и подумал с растущим, уже почти профессиональным интересом исследователя, обнаружившего наконец систему там, где прежде видел лишь хаотичное нагромождение разрозненных фактов, что вся эта колоссальная стройка, весь этот исполинский комплекс сооружений, разворачивающийся у подножия плато, представлял собой не набор отдельных, случайно совпавших по времени проектов, а единую, тщательно продуманную инженерную систему, в которой пирамида, храм и сам Страж исполняли различные, но взаимодополняющие функции внутри общего, недоступного пока его пониманию замысла.
XI
Спустя несколько дней ему довелось убедиться в справедливости этой догадки самым непосредственным образом, когда распорядитель южного участка, узнав — вероятно, от того же Хемиуна или от кого-то из его писцов, — о математических и чертёжных способностях временно прикомандированного чужеземца, обратился к нему с просьбой, поначалу показавшейся Мохову едва ли не абсурдной по масштабу заключённой в ней ответственности: проверить расчёты наклона обращённого к востоку прохода в теле возводящегося гранитного храма, — расчёты, от точности которых, как ему объяснили без всякого преувеличения в голосе, зависело, попадёт ли первый луч восходящего солнца в день солнцестояния точно на алтарь в глубине святилища, или же промахнётся на локоть, а то и на два, обесценив тем самым весь труд, вложенный в постройку.
Нил, вооружившись узловатой верёвкой харпедонаптов и деревянным треугольником-уровнем, провёл добрых два дня, разбирая вместе со старшим жрецом-архитектором храма — сухощавым, немолодым человеком по имени Каэмджедет, чьё звание, помимо чисто строительных обязанностей, включало, как быстро выяснилось, ещё и обширные познания в наблюдении небесных светил, — сложную систему визирных линий, прочерченных на утрамбованной земле будущего святилища задолго до закладки первого камня.
— Твои методы вычисления углов необычны, — заметил Каэмджедет, разглядывая очередную табличку с расчётами Мохова, — но результат сходится с тем, что дали мне много лет назад жрецы Дома Жизни в Оне, обучавшие меня искусству чтения небес. Может быть, боги твоей далёкой страны учат тому же самому языку чисел, что и боги Та-Кемет.
XII
Разговор этот, произнесённый с обезоруживающей простотой человека, искренне убеждённого в божественном происхождении собственного ремесла, натолкнул Мохова на мысль, которая с этого дня начала занимать его всё сильнее, оттесняя даже тревогу, связанную с ночным преображением Кемау: если храмы, подобные тому, что возводился здесь, у подножия Стража, действительно исполняли двойную функцию — религиозную и, выражаясь языком его собственной эпохи, инженерно-энергетическую, — то не служил ли и весь тот обширный комплекс святилищ, что, как ему было теперь известно, возводился в эти самые годы по всему Египту, от дельты до порогов далёкого юга, единой, распределённой по стране сетью подобных сооружений, каждое из которых играло свою, отведённую ему роль в некоем куда более масштабном замысле, недоступном для понимания даже самому Хемиуну?
Подтверждение этой догадке, пусть косвенное, представилось ему уже через несколько дней, когда его, к собственному изумлению, вызвали — уже не распоряжением Мерерукы или Хемиуна, а через того же самого распорядителя в синей одежде, что впервые привёл его на встречу с главным зодчим, — для помощи с расчётами совсем в другом месте: в храме, возводившемся в нескольких часах пути от плато, посвящённом, как ему пояснили, культу богини-покровительницы урожая и разлива Нила, но чьё истинное назначение, если верить обрывочным, произносимым вполголоса замечаниям сопровождавшего его писца, было связано с наблюдением за уровнем разлива реки задолго до того, как этот уровень становился очевиден простому земледельцу, — с тем, чтобы заранее, с точностью, недоступной обычному пророчеству жрецов, определить, богатым или скудным окажется грядущий урожай, и соответственно распределить по стране запасы зерна из царских житниц.
XIII
— Видишь, чужеземец, — произнёс сопровождавший его писец, пожилой, немногословный человек по имени Небмаат, пока они шли вдоль ещё не достроенных стен храма, — то, чему учат жрецы простой народ, и то, что знают об истинном устройстве мира сами жрецы, — это не одно и то же. Народу нужна вера в благосклонность богини, чтобы трудиться в поле с лёгким сердцем. А тем, кто правит страной, нужно точное знание, чтобы страна эта не голодала. Оба этих знания уживаются в одном и том же доме, под одной и той же крышей, — просто не всякому дано видеть их вместе.