Страница 44 из 80
Слова эти — откуда сходит на землю их собственный народ — заставили Мохова замереть на месте с той же самой леденящей ясностью узнавания, что охватывала его при каждом новом откровении здешнего мира, потому что они с пугающей прямотой перекликались с тем, что он и сам уже не раз замечал за минувшие недели, но старательно избегал додумывать до конца из чистого инстинкта самосохранения: странные, зеленоватые всполохи, время от времени озарявшие ночное небо над восточным краем плато, всегда сопровождавшиеся тем же самым низким, едва уловимым гулом, что он слышал впервые ещё в первую свою ночь на дворе Меры, — гулом, который ему тогда, ещё не свыкшемуся с этим невозможным миром, попытался списать на далёкую грозу или на игру собственного, измученного потрясением воображения.
Он видел это свечение снова спустя две ночи после разговора с Санху, лёжа без сна на новом, чуть более удобном, чем прежде, тюфяке, выделенном ему в бараке южного участка: слабое, но безошибочно узнаваемое зеленоватое зарево, разгоравшееся на несколько долгих секунд у самой линии горизонта, там, где восточный край неба смыкался с невидимой в темноте лентой Нила, — и следом, спустя удар сердца или два, тот самый низкий, проникающий будто сквозь саму землю гул, от которого начинали мелко, почти неощутимо для непривычного уха вибрировать сложенные в углу барака инструменты.
Однажды, впрочем, ему довелось наблюдать это свечение куда ближе и куда отчётливее, чем прежде, — в ночь, когда бессонница, ставшая для него за последние месяцы почти постоянной спутницей, выгнала его из душного, пропахшего пылью барака на воздух, к невысокой глинобитной ограде, отделявшей рабочий посёлок от пустынной кромки плато. Он сидел там, привалившись спиной к ещё тёплой от дневного зноя стене, глядя в непроглядную, усыпанную незнакомыми глазу созвездиями черноту египетской ночи, — и вдруг увидел, как далеко на востоке, там, где чёрная линия горизонта смыкалась с такой же непроглядной чернотой неба, вспыхнуло уже знакомое ему зеленоватое зарево, на этот раз куда более продолжительное и куда более отчётливое, чем прежде: оно разгоралось и меркло несколькими короткими, будто пульсирующими толчками, точно вдалеке, за много километров отсюда, кто-то методично, через равные промежутки времени, зажигал и гасил исполинский, невообразимой силы фонарь.
Гул, сопровождавший на этот раз свечение, был ощутимо сильнее того, что он слышал прежде: не просто вибрация, передававшаяся через землю сложенным в углу барака инструментам, а низкий, почти инфразвуковой рокот, отзывавшийся дрожью в самой грудной клетке, — и Мохов, вслушиваясь в него с напряжённым, почти лихорадочным вниманием исследователя, которому наконец выпал шанс собрать данные для собственной, пусть и никому не нужной теперь теории, вдруг с отчётливостью, показавшейся ему самому пугающей своей внезапностью, осознал: свечение и гул возникали не одновременно, а со сдвигом в несколько ударов сердца, — гул опережал зарево, а не следовал за ним, — и разница эта, сколь бы ничтожной она ни казалась на первый взгляд, могла означать лишь одно: источник обоих явлений находился не в самом небе, как он предполагал прежде, а где-то под землёй, на значительной глубине, и то, что он принимал за небесное зарево, было в действительности лишь отражением, лишь бледным отсветом чего-то, происходившего в непроницаемой толще самого плато.
“Резонансная камера, — подумал он тогда, лихорадочно перебирая в памяти обрывки университетских лекций по акустике и геофизике, к которым не обращался уже добрый десяток лет, — какая-то исполинская, вырубленная в скальном основании плато полость, работающая по тому же самому принципу, что и резонаторы на дворе Меры, только неизмеримо большего масштаба, — быть может, сама пирамида, уже сейчас, на середине своего возведения, служит частью этой системы, пусть строительство её ещё далеко от завершения”. Мысль эта, стоило ей однажды сформироваться, не давала ему покоя ещё долго после того, как свечение угасло окончательно, оставив после себя лишь привычную, ничем более не потревоженную черноту ночного неба.
IX
Не менее занимала Мохова, впрочем, и другая часть южного участка плато — та, что лежала ниже по склону, ближе к берегу давно уже пересохшего, но некогда, судя по остаткам каменной облицовки, подходившего почти вплотную рукава реки Нил, где месяц за месяцем поднималось из земли ещё одно исполинское сооружение, чьё назначение Мохов, повидавший прежде десятки музейных реконструкций подобных построек, распознал почти сразу же: гранитный храм, сложенный из блоков колоссально- исполинского размера — какие, как он прикинул на глаз, весили никак не менее ста, а то и полутора сотен тонн, — что сам факт их присутствия здесь, доставленных из каменоломен Асуана за многие сотни километров вверх по течению Нила, представлялся его прежней, академической логике почти столь же немыслимым, как и всё прочее, увиденное за минувшие месяцы.
— Здесь будет дом очищения для Стража, — пояснил ему один из распорядителей южного участка, застав Мохова однажды в задумчивости разглядывающим ряд исполинских гранитных столбов, ещё лежавших на боку в ожидании установки, — то самое место, где будет омываться и облачаться в парадные одежды жрец, прежде чем взойти к самому телу. Простолюдины называют это строение просто храмом, — но здесь, чужеземец, не всё то, что называется одним словом, служит лишь одной цели.
Мохов, уже привыкший за минувшие месяцы улавливать в подобных обмолвках куда больше смысла, чем в них, казалось бы, содержалось на первый взгляд, попросил уточнить, — и распорядитель, чуть помедлив, будто взвешивая, насколько далеко простирается его собственное дозволение говорить об этом, продолжил уже тише:
— Внутри этих стен, под самым полом главного зала, Хранители велели проложить медные жилы — такие же, что ты видел, должно быть, на дворе Меры, только не для резки камня, а для иной службы. Говорят, что в определённые дни года, когда солнце восходит точно в глаз Стража, весь этот дом наполняется силой, что течёт из земли вверх, к небу, — и тогда жрец, что стоит внутри, слышит голоса, недоступные простому смертному уху.
X