Страница 43 из 80
Второе, что он отметил, уже подойдя ближе, — это следы недавней покраски, ещё свежие пятна которой пестрели вдоль боков туловища и на выступающих рёбрах каменной кладки, надстроенной мастерами там, где природный останец скалы не дотягивал до нужного объёма тела: густой, охристо-красный тон, каким здесь, как он уже успел заметить на других участках стройки, принято было покрывать обнажённую кожу мужских фигур в росписях, — и Мохов, разглядывая эти пятна, поймал себя на мысли, что все музейные реконструкции его собственной эпохи, изображавшие Стража неизменно в природном, необработанном цвете известняка, попросту не располагали и не могли располагать теми немногими, стёршимися почти без следа крупицами пигмента, что оставались в его время на выветренной поверхности монумента, — крупицами, которых было слишком мало, чтобы восстановить по ним истинную, некогда ослепительно яркую раскраску всего тела целиком.
IV
Не меньше поразила его и сама голова, вернее, тот нимб плотно облегающего голову полосатого убора, работа над которым, как он вскоре узнал от Санху, была почти завершена ещё до его прибытия на участок: характерный, знакомый ему по бесчисленным репродукциям царский платок-немес, ложащийся на плечи двумя массивными, симметричными крыльями, — убор, который его собственная эпоха привыкла видеть на голове Стража как нечто само собой разумеющееся, но истинное происхождение и назначение которого, судя по обмолвкам мастеров, было связано не столько с царским достоинством земного владыки, сколько с куда более древним, куда более отвлечённым от персоны конкретного фараона символом власти над самим течением времени.
V
— Тело льва старше, чем помнят даже старики моего рода, — произнёс человек, встретивший партию Нила у подножия строительных лесов, — невысокий, жилистый старик со сгорбленной спиной и руками, покрытыми той особой, въевшейся в кожу известковой пылью, что Мохов уже научился безошибочно узнавать как отличительный знак мастеров-камнерезов. — Мой дед говорил мне, что и его дед не застал времени, когда это тело было построено на плато. Оно лежало здесь, наполовину занесённое песком, задолго до того, как первый владыка объединённых земель воссел на троне.
Старика звали Санху, и, как Мохов узнал в последующие дни, он был старшим из немногих оставшихся в живых мастеров, чьи руки помнили ещё прежнюю, куда менее совершенную технику высекания камня, — технику, применявшуюся здесь, на теле Стража, задолго до появления медных полос и загадочной силы посоха.
— Мы не создаём его тело, чужеземец, — продолжал Санху, пока они медленно шли вдоль основания монумента, минуя леса и группы работников, счищавших с поверхности камня очередной слой окаменевшего песчаного наноса, — мы лишь возвращаем ему тот облик, что был утрачен временем. Голова его обветрилась сильнее прочего, потому что торчала выше песка все те годы, что тело оставалось погребённым, — а теперь Хранители велят вырезать её заново, придав ей черты того, кому надлежит взирать отсюда на восход солнца до конца дней этого мира.
VI
Именно в этот момент Мохов, впервые в жизни оказавшийся так близко к телу исполинского изваяния, что мог коснуться рукой его известнякового бока, понял со всей отчётливостью, наконец объясняющей ту самую диспропорцию, что веками ставила в тупик исследователей его собственной эпохи, — непропорционально малый размер головы относительно колоссального, растянутого на десятки метров туловища: голова эта не была задумана заново вместе с телом, а вырезалась из значительно меньшего, уже сильно выветренного останца скалы, оставшегося на месте прежней, куда более древней и куда более крупной головы, разрушенной тысячелетиями непогоды прежде, чем кто-либо из ныне живущих людей — включая, судя по всему, самих Хранителей — успел её толком запечатлеть.
— Каким было прежнее лицо? — спросил Мохов, стараясь, чтобы вопрос его прозвучал как можно небрежнее, хотя внутри у него всё сжалось в предвкушении ответа.
Санху пожал плечами с той обречённой простотой человека, признающего пределы собственного знания без всякого стыда за это признание.
— Никто из живых этого не помнит, чужеземец. Может быть, оно было мордой самого льва, без человеческих черт вовсе, — так говорят самые старые из преданий. А может, оно уже тогда несло на себе лицо стража, только другого, более древнего, — того, что нёс службу здесь прежде, чем пришли те, кому мы служим теперь. Хранители не рассказывают нам таких вещей, а мы не спрашиваем.
VII
Работа над новой головой велась куда медленнее и куда осторожнее, чем всё, что Мохов видел прежде на дворе Меры или в теле возводящейся пирамиды, — не потому, что мастера, трудившиеся над ней, испытывали недостаток в тех самых чудесных инструментах, что позволяли распиливать известняк с точностью, недостижимой для простого резца, а потому, что сама задача, стоявшая перед ними, требовала не грубой резки объёмов, а тонкой, почти скульптурной работы с деталями лица, — работы, для которой, как быстро убедился Мохов, применялась куда более тонкая, ювелирная версия той же самой технологии.
Он видел, как двое мастеров, облачённых в некрашеные одеяния — уже привычные ему по двору Меры помощники одного из Хранителей, — крепили вдоль намеченных контуров будущего лица тончайшие, не толще человеческого волоса, медные нити, соединённые с тем же самым компактным бронзовым сосудом-накопителем, что использовался при распиле блоков, — но здесь, вместо резкого, прямолинейного распила, происходило нечто куда более деликатное: камень будто таял под этими нитями слой за слоем, тончайшими, миллиметровыми снятиями поверхности, послушными направляющей руке резчика с той же покорностью, с какой послушна кисти художника мягкая, податливая глина.
— Не спеши здесь, чужеземец, — заметил Санху, перехватив его внимательный, изучающий взгляд, — и, помолчав, добавил с той же самой осторожной, приглушённой интонацией, что Мохов уже привык связывать здесь со всем, выходящим за пределы дозволенного: — Лицо Стража будет обращено на восход, туда, откуда встаёт солнце в день, когда тени всех трёх великих домов Хуфу лягут в одну линию. Хранители говорят, что оно должно смотреть точно в ту точку небосвода, откуда сходит на землю их собственный народ, — а куда именно, про то ведают только они сами.
VIII