Страница 35 из 80
Мохов, опустившись на корточки у основания коридора, извлёк из сумки на поясе узловатую верёвку и деревянный уровень, — простейший, но безотказный инструмент, представлявший собой равнобедренный треугольник с отвесом, свисающим от вершины к основанию, — и, в который уже раз за минувшие недели, поймал себя на мысли, поражавшей его каждый раз заново своей парадоксальностью: он, археолог двадцать первого века, потративший годы академической карьеры на реконструкцию методов, которыми могли пользоваться строители этой самой пирамиды, теперь стоял внутри неё, лично держа в руках инструменты этих методов, применяя их не в качестве эксперимента для научной статьи, а как часть собственной, вполне реальной трудовой повинности.
IX
Именно тогда, в один из первых дней работы внутри, перед ним начала открываться картина, объяснявшая многое из того, над чем безуспешно бились поколения его коллег из собственной эпохи, — картина, куда более сложная и во многом более практичная, чем любая из существовавших в его время научных или маргинальных гипотез.
Он уже знал — со слов Пенну и по собственным наблюдениям на дворе Меры, — что лишь малая часть блоков, уходящих в тело пирамиды, обрабатывалась тем самым электрохимическим способом, с применением медных полос и загадочной силы посоха. Но лишь теперь, оказавшись внутри самой кладки, он начал понимать, что и оставшееся, подавляющее большинство блоков — те самые, что он прежде считал результатом простой, грубой тёски бронзовыми тёслами, — на деле подчинялись куда более изощрённой, тщательно организованной технологии, чем ему представлялось поначалу.
— Не всякий камень внутри тела пирамиды — вырубленный камень, — сказал ему однажды Мерерука, заметив, с каким недоумением Мохов разглядывает один из участков внутренней кладки, где стыки между блоками казались настолько плотными, что напоминали скорее единую, монолитную поверхность, лишённую швов, чем сложенную из отдельных элементов кладку. — Часть его — литой камень. Мастера смешивают дроблёный известняк с водой, золой и особым белым порошком, что везут к нам с юга, от соляных озёр Вади Натрун, — получается густая, будто тесто, масса, которую заливают в деревянные короба нужной формы прямо на месте кладки и оставляют застывать. Через несколько дней она становится твёрдой, как сама скала, — и подогнана всегда безупречно, потому что принимает форму короба, а не форму, вырубленную неверной рукой каменотёса.
Мохов застыл, не в силах сразу осмыслить услышанное во всей его немыслимой значимости. Литой камень. Искусственный, отлитый прямо на месте известняк — не миф, не гипотеза, годами отвергаемая академическим сообществом его собственной эпохи как псевдонаучная спекуляция, а вполне реальная, повседневная практика строителей этой пирамиды, объясняющая разом десятки загадок, над которыми бились специалисты двадцать первого века: и необъяснимую монолитность отдельных участков кладки, где швы между "блоками" были практически неразличимы даже под микроскопом; и странные, будто вплавленные в структуру камня органические и минеральные включения, обнаруживаемые время от времени в образцах облицовки; и саму невероятную скорость, с которой возводилась гигантская постройка, — скорость, которую невозможно было объяснить исключительно ручной теской миллионов блоков силами десятков тысяч рабочих.
— Литой камень хорош для тела стены, для внутренней части кладки, где не видна поверхность, — ответил Мерерука, явно польщённый интересом чужеземного помощника к тонкостям своего ремесла. — Но он слабее природного камня на изгиб и на удар, крошится, если высохнет неровно. Для облицовки, для перекрытий, для тех мест, где на камень ляжет вес сотен других камней сверху, нужен природный известняк — крепкий, однородный, без пустот. Такой можно обработать быстро и точно только силой Меры, силой посоха. Хранитель говорит, что смешивать эти две работы неразумно: одно — для скорости и объёма, другое — для прочности и точности. Вместе они и дают пирамиде её нынешний вид.
Логика, которую излагал Мерерука с той обыденной непринуждённостью человека, объясняющего давно устоявшееся, никогда не подвергавшееся сомнению ремесленное правило, поразила Мохова не меньше, чем сам факт существования отлитого известняка: перед ним разворачивалась не хаотичная, полумистическая стройка, какой её нередко представляли авторы популярных псевдонаучных теорий, а тщательно продуманная, рационально организованная инженерная система, распределявшая два принципиально разных метода обработки камня — литьё и высокоточную электрохимическую резку — сообразно конкретным конструктивным задачам, точно так же, как современное Мохову строительство распределяло между собой монолитный железобетон и точно обработанные несущие элементы из стали.
XI
Не менее поразительным оказалось для него и то, что он узнал в последующие дни о способе подъёма готовых блоков на постепенно растущую высоту пирамиды, — вопрос, десятилетиями остававшийся одним из самых острых, самых ожесточённо обсуждаемых в его собственной научной среде, породивший за два столетия изучения добрую дюжину конкурирующих гипотез, ни одна из которых так и не получила окончательного, общепризнанного подтверждения.
Основа системы, как он быстро убедился собственными глазами, действительно соответствовала самой распространённой, самой академически респектабельной из всех существовавших в его время теорий: вдоль возводящихся граней пирамиды, а местами и охватывая её по спирали, поднимались широкие, утрамбованные из щебня и глины пандусы, по которым десятки, а порой и сотни работников, впрягшись в канаты, волокли гружённые каменными блоками деревянные сани, — и он сам, ещё в бытность простым тягловым работником в партии Небетки, не раз участвовал в подобной транспортировке, ощущая на собственной шкуре всю тяжесть этого изматывающего, монотонного труда. Он видел и то, о чём читал прежде лишь в единичных, не слишком широко известных научных статьях: как перед движущимися санями специальные работники поливали утрамбованную поверхность пандуса водой, резко снижая трение между деревянными полозьями и грунтом, позволяя куда меньшему числу людей сдвигать с места грузы, которые в сухом виде потребовали бы вдвое, а то и втрое большего числа тягловых рук.