Страница 34 из 80
Следующий час превратился для Мохова в подобие вступительного экзамена, какого он не сдавал уже добрых пятнадцать лет: Хемиун задавал ему одну задачу за другой — вычислить объём усечённой пирамиды по известным сторонам основания и вершины, определить необходимый уклон грани при заданной высоте и стороне основания, перевести меры длины из одной системы в другую, — а Мохов, к собственному изумлению, обнаруживал в себе не просто способность справляться с этими задачами, но и нечто вроде азартного, полузабытого со студенческих лет удовольствия от самого процесса решения, того самого чувства, что некогда привело его в археологию, а не в какую-либо более прикладную, но менее увлекательную профессию.
— Твои методы странны, — заметил Хемиун, разглядывая очередную табличку с решением, — ты записываешь не так, как записывают мои писцы, и считаешь не так, как считают они, — но результат сходится верно, а сходится он у тебя быстрее, чем у большинства из них. Откуда у чужеземца, добывавшего камень в общей партии наравне с прочими рабами, подобные знания?
Нил, тщательно взвешивая каждое слово, повторил ту же историю, что рассказывал прежде Мерире и другим, — о далёкой стране, где его учили измерять землю и чертить планы построек, — стараясь избегать любых деталей, способных выдать истинную, невозможную для этого времени природу его образования. Хемиун слушал молча, не перебивая, и по лицу его невозможно было определить, верит ли он услышанному или же принимает его лишь потому, что полезность нового работника избавляла его от необходимости доискиваться до подробностей его происхождения.
— Мне не важно, откуда ты явился, — произнёс он наконец, откладывая табличку в сторону. — Важно, что руки твои чисты от мозолей распильщика меньше, чем у прочих, а разум работает быстрее их. Хранитель просил дать тебе дело, достойное твоих способностей. Отныне ты будешь помогать моим писцам с расчётами и разметкой. Ты увидишь то, что видят немногие, — но помни: то, что ты увидишь внутри тела этой горы, не должно достигнуть ушей ни одного из работников снаружи. Проболтаешься — и я лично прослежу, чтобы твой язык больше никогда не смог тебя подвести.
VII
Ему выделили собственное, пусть и крайне скромное место в тростниковой пристройке рядом со шатром Хемиуна — не отдельное жильё, но угол, отгороженный от прочих циновкой, где хранились его немногочисленные теперь уже профессиональные принадлежности: несколько выглаженных до идеальной гладкости известняковых остраконов для черновых расчётов, связку заострённых тростниковых стил, моток верёвки с равномерно завязанными узлами — тот самый инструмент харпедонаптов, назначение которого он прежде знал лишь по научным реконструкциям, а теперь держал в собственных руках, — и небольшой, но точно откалиброванный отвес, без которого, как он быстро убедился, не обходилась ни одна серьёзная разметка на этой стройке.
Работа его теперь состояла из смеси канцелярского и полевого труда: часть дня он проводил под навесом, помогая старшим писцам Хемиуна пересчитывать объёмы поставляемого камня, сверять полученные партии блоков с заявленными в нарядах числами, вычерчивать вспомогательные схемы для очередного участка кладки; другую часть — на самой стройке, сопровождая одного из младших архитекторов, чьё имя было Мерерука и который, в отличие от большинства здешних египтян, отнёсся к появлению чужеземного помощника скорее с любопытством, чем с подозрением, к местам разметки новых рядов кладки, где требовалось проверить точность выравнивания граней или уклон очередного участка облицовки.
Именно эта вторая часть работы впервые открыла перед ним то, ради чего, как он теперь понимал, вся его прежняя научная карьера, весь тот многолетний путь от студенческой скамьи до полевого лагеря на плато Гизы, был, сколь бы невероятным это ни казалось, лишь долгой, кружной подготовкой: возможность увидеть строительство величайшего сооружения древнего мира не снаружи, не глазами стороннего наблюдателя, ограниченного скудными свидетельствами, дошедшими до его собственной эпохи сквозь толщу четырёх с половиной тысячелетий, а изнутри — во всей его ошеломляющей, немыслимой конкретности.
VIII
Первый раз, когда Мерерука повёл его внутрь ещё не завершённой кладки — туда, где под слоем уже уложенных, поднимающихся ярусами блоков скрывался коридор, ведущий в глубину строящейся громады, — Мохов не сразу нашёл в себе силы сделать первый шаг за порог низкого, обрамлённого массивными известняковыми блоками прохода.
Снаружи пирамида, даже недостроенная, даже покрытая строительными лесами дощатых помостов и толпами копошащихся вокруг неё, будто муравьи вокруг разоряемого термитника, работников, производила впечатление, ошеломлявшее самим масштабом, — но именно масштабом, величиной, доступной если не полному, то хотя бы приблизительному осмыслению человеческим сознанием, привыкшим соотносить размеры сооружений с размерами гор, холмов, естественных возвышенностей ландшафта. Изнутри же, в тесном, освещённом лишь скудным светом бронзовых плошек с горящим маслом коридоре, где стены с обеих сторон и потолок сверху состояли из тех же самых, безукоризненно подогнанных друг к другу блоков известняка, что он видел выточенными медными полосами на дворе Меры, ощущение масштаба сменялось совершенно иным, куда более пронзительным чувством — чувством нахождения внутри чего-то живого, продуманного, устроенного не менее сложно, чем анатомия огромного, невиданного прежде организма.
— Здесь будет проходить восходящий коридор, — пояснял Мерерука, пока они медленно продвигались вперёд, огибая леса и группы работников, укладывавших очередные ряды облицовки внутренних стен, — а дальше, выше по телу пирамиды, — большая галерея. Ты должен проверить уклон вот этого участка, сверить его с расчётной табличкой, что дал тебе Хемиун.