Страница 80 из 96
Глава 27
Шпионы
Сперва это было лишь зыбкое движение из небытия, будто чья-то невидимая рука осторожно отодвигала тяжелый, влажный полог забвения, и сквозь него, как сквозь толщу мутной воды, медленно проступал мир. Василиса распахнула глаза — и сердце ее оборвалось. Тьма. Непроницаемая, густая тьма стояла вокруг нее, как если бы она стояла в подземелье, давно оставленном людьми и отданном на откуп ночным духам. Ни отблеска, ни проблеска, ни единой спасительной искры. Темнота была настолько плотной, что ей почудилось, что она потеряла зрение.
Стрешнева судорожно втянула носом воздух. Запах был чужой: не морской, не палубный, не госпитальный, пронизанный карболкой и ещё какой-то химией. Пахло воском, пылью, застарелой тканью, какими-то сухими травами, так популярными у её бабушки, старым деревом, какой бывает в музеях и антикварных лавках. И от этого запаха — странного, почти домашнего и в то же время неживого — ей стало еще страшнее, потому что страх всегда особенно мучителен, когда не видишь, кого нужно бояться, но он вполне может находиться где-то рядом.
Она лежала неподвижно, боясь пошевелиться. Под ладонью ощущалась гладкая простыня, под плечами — мягкая подушка и постель, не похожая ни на койку, ни на носилки, на которых её, как мешок с костями, несли куда-то по качающемуся коридору корабля… Да, точно, было тесно, слышно было чью-то торопливую речь, и чужие руки на плече… Она помнила это не как ясную картину, а как обломки сна: подняли; понесли; кто-то сказал что-то резкое и тревожное; потом белые, размытые овалы лиц; темная линия плеч; скрип; покачивание и провал, глубокий, бездонный, в который падала её память.
Василиса с усилием сжала губы, удерживая панический стон, рвавшийся из груди. Если она не видит — значит, все действительно кончено? Значит, контузия, которая достала её в гидроплане, взяла своё и выжгла свет? Глаза распахнуты, но взгляд проваливается в густую, первородную смолу. «Ослепла?». Мысль пришла с животным холодом, сковавшим затылок. Стрешнева распласталась, вцепившись пальцами в простыню, силясь разодрать взглядом эту пустоту, но та была непроницаема, как вековая стена склепа. Тишина звенела, давя на барабанные перепонки.
В такие минуты разум особенно жесток: он не утешает, а, напротив, подносит к глазам самое страшное и требует признать правдой. И она почти уже признала. Сердце колотилось так отчаянно, словно пыталось вырваться из тесной темницы ребер и бежать впереди нее, туда, где свет, день и главная система коммуникации человека с окружающей средой — зрительная.
Но время шло, и с каждой протекающей в молчании минутой тьма начала странно редеть. Не уходить — нет, а будто становиться менее безжалостной. Сначала в ней проступили более плотные и более легкие участки, затем — едва различимые границы предметов, как если бы ночь сама вспоминала, что ей положено оставить человеку хотя бы тень реальности. Василиса моргнула, потом еще раз, и внезапно различила над собой темный прямоугольник балдахина, тяжелую складку ткани, почти сливавшуюся с мраком. Шторы. Завешены плотно, до самого пола. Значит, это не слепота. Значит, ночь, уже начавшая отступление перед неизбежным восходом Солнца.
Она сначала не поверила, как не верят сразу хорошей вести после долгого ожидания беды. Потом осторожно повернула голову, и комната проступила из темноты по частям, как из подводной мглы поднимаются очертания затонувшего корабля. Резная спинка кресла. Угловатый силуэт комода. Тонкая линия двери. Картина или икона в дальнем углу — или ей только мерещится? — тусклым пятном поблескивала в слабом ночном отсвете. Все было тихо, неподвижно, и от этой неподвижности по коже прошёл мороз и родился следующий, не менее пугающий вопрос: Где она?
Вася попыталась вспомнить по порядку всё, что с ней случилось, но память отказывалась склеивать событийный ряд, отзывалась не сразу, а болезненно взбрыкивая, как раненая птица, бьющаяся в руке. Ещё раз по порядку: Пароход. Узкий проход между железными стенами. Чья-то рука на плече. Перекладывание на носилки — грубо, поспешно, тогда она списала это на торопливость. Лица над ней: бледные, расплывчатые, словно нарисованные на запотевшем стекле. Речь — невнятная, смазанная, в которой отдельные слова тонули, не успев обрести смысл. И потом — темнота, тяжелая, как вода в омуте.
Ей захотелось позвать кого-нибудь, спросить, где она, кто рядом, не опасно ли это место. Но голос не слушался. В горле стоял сухой, горький ком, будто туда набилась пепельная зола всех её последних страхов. Один страх сменил другой и начался он с тишины: когда ты лежишь среди чужих стен и не знаешь, что будет, если ты все-таки решишься подать голос, и насколько ты будешь рада видеть того, кто придёт на этот зов.
Она закрыла глаза, потом снова открыла их уже без паники. Лежала тихо, не двигаясь, вслушиваясь в темноту, будто в глубину колодца, ожидая, пока мрак сам раскроет своё лицо, однако к тому, что мрак неожиданно захрапит, завозится, уронит на пол какую-то железяку, Вася оказалась не готова, поэтому взвизгнула и торопливо закрыла ладошкой рот, но было уже поздно.
— Да мать твою разэтак! — услышала она мгновение спустя такой знакомый голос Мирского, прозвучавший в её ушах, как пение ангелов и с облегчением выдохнула, с удовольствием ощущая, как внутри неё раскручивается тугой клубок из нервов и фобий.
— Дэн, ты? — спросила она на всякий случай
— Васька! Проснулась? — в голосе артиста послышалась неприкрытая радость, — ну наконец то!
— Где мы? — задала Стрешнева первый и самый естественный вопрос
— Где мы, это не так важно, — хмыкнул в ответ Мирский и через мгновение за спиной Васи чиркнула спичка и зажёгся робкий огонёк свечи, — гораздо важнее вопрос — кто мы?
— Гоблины? Орки? Рептилии? — начала перечислять уже пришедшая в себя Василиса, которую позабавило такое начало разговора
— Уж лучше бы они, — ответил Даниил, наконец то появившись перед Васей. Тёплый, зыбкий свет скользнул по его глазам, отражаясь в них пляшущими сполохами. Он стоял у постели в мятом, небрежно расстёгнутом кителе и с таким же лицом, будто ещё не мог выбраться целиком из тяжёлой, тревожной дремы, уставший, с сероватой тенью под глазами; с вдавленной складкой на щеке, чуть ниже скулы — след чего-то грубого и ребристого, на чём он, видимо, спал.