Страница 74 из 96
Глава 25
On guard!
В Бахчисарае стояла такая жара, что даже камни казались только что выкинутыми из чрева вулкана. Над черепичными крышами, над садами с пыльной листвой, над глухими стенами богатых домов висела неподвижная, сухая тишина. Полдень здесь царствовал лениво, жестоко и совсем не по-восточному неподкупно. Солнце, как древний хан, сидело высоко и молча, и от одного его взгляда сохли колодцы, тяжелели веки, а мысли у людей делались медленны, как караваны на выжженной дороге. Воздух не колыхался; он словно остекленел, и в этой прозрачной неподвижности каждый звук казался кощунством. Даже цикады, эти неутомимые певчие зноя, умолкли, будто вспомнили тютчевское: «Silentium!»
Бектемир шёл впереди, уверенно и бесшумно, за ним — его родственник, который даже не представился. Они удивительным образом гармонировали с окружающей средой. Зной, дремота, старый миндаль, уронивший несколько сухих листьев на раскаленную плиту, терпкий запах пыли, нагретой извести и переспевших плодов идеально сочетались с их загорелыми точёными лицами и просторной национальной одеждой, как раз предназначенной для существования в таких суровых условиях.
Даниил, наоборот, в этой местности ощущал себя чужеродным и неуместным, как турист, закинутый из пятизвездочного отеля в пролетарские трущобы. В этой белой, слепящей тишине, в одуряющем зное, ему начинало чудиться, будто сам средневековый город с любопытством глядит на него из-под полуопущенных век. Не враждебно, не ласково — с древним спокойствием и даже с каким-то интересом, как смотрит человек на диковинную букашку, севшую к нему на одежду.
Он скосил глаза назад, где, держась чуть в стороне, в тени деревьев, шёл сопровождающий его Ахиллес, настороженный и немногословный и Мирскому показалось, что старый моряк чувствует то же, что и он сам.
Искомый дом открылся не сразу: сначала показался высокий глухой забор, сложенный из светлого камня, потом — ворота, тяжёлые, двухстворчатые, обитые тёмным железом с узорными накладками. Над створками, в глубокой нише, были вырезаны переплетающиеся восточные орнаменты: тонкие листья, звезды, виноградные гроздья и геометрические фигуры, будто кто-то вырезал в камне не просто украшение, а знак богатства и древнего достоинства хозяина. Стены дома, светлые, почти золотистые в солнечном свете, гладкие внизу и щедро отделанные резьбой выше, венчались эркерами и балконами, где узкие окна прятались под ажурными решетками. Высокая крыша, крутая и многослойная, была покрыта темной черепицей; ее изломанные линии придавали особняку истинно восточную, почти сказочную, властность. Под карнизами тянулись деревянные резные пояса, тени от которых лежали на стенах тонкими полосами, словно древние письмена.
Мирский уже дёрнулся к парадному входу, но Бектемир свернул в узкий проход сбоку, через сад, где росли гранатовые деревья, и вывел к укромному проходу на заднем дворе. Калитка была низкая, неприметная, потемневшая от времени, почти сливавшаяся с каменной оградой. Рядом теснились бочки, деревянные ящики и старый колодец, над которым висело колесо с потускневшей цепью. Здесь, в тени, воздух был немного свежее, тише, и только издалека доносился глухой шум улицы.
Они миновали задний двор стараясь не попасться на глаза охране, лениво спасавшейся от жары под навесом. Двое сторожей беспечно почивали в тени, развалившись так, словно не дом стерегли, а отдыхали в загородном санатории. На них были выцветшие, но еще крепкие солдатские гимнастёрки, расстегнутые у ворота, широкие пояса, в которых поблескивали металлические пряжки. На головах — фуражки с помятыми тульями, сдвинутые назад, чтобы хоть немного облегчить зной. Один, с короткими усами и красным от солнца лицом, держал на коленях короткий кавалерийский карабин; второй, более молодой, опирался на берданку, положив рядом патронташ. У обоих на ремнях висели кожаные подсумки, а у старшего из-под полы выглядывала кобура с револьвером. Они почти не разговаривали, только лениво переглядывались и отгоняли рукавами мух, цеплявшихся к потным вискам.
Бектемир и его родственник провели гостей в дом бесшумно, и даже тяжелые шаги Ахиллеса как будто растворились в сухом воздухе двора. Даниил, проходя мимо охраны, успел заметить, как один из караульных зевнул во весь рот, не поднимая головы, и в этот миг Мирский особенно ясно понял: стоило лишь сделать один неверный шаг, чтобы из этой восточной, безмятежности перейти совсем в другую историю — куда более брутальную и шумную.
Внутри дома прохлада была почти осязаемой, тяжело пахнущей пылью, розовым маслом и старым деревом. Родственник Бектемира вел их по узким коридорам, где под ногами не было ковров, лишь голые доски, впитывавшие звуки их поступи. Свет пробивался сквозь высокие щели в ставнях, ложась на пол ровными золотыми полосами, в которых медленно кружились пылинки. Даниил чувствовал, как за его спиной тяжело дышит Ахиллес, чье присутствие в этих камерных, изящных стенах казалось неуместным, подобно куску грубого железа в бархатной шкатулке.
Они остановились перед тяжелой дверью, украшенной резьбой, которая изображала затейливые переплетения виноградных лоз. Бектемир на мгновение замер, прислушиваясь к тому, что происходило по ту сторону. За дверью слышался тихий, монотонный девичий голос, читавший что-то на французском языке, и звон посуды, едва уловимый. Бектемир обернулся к Даниилу и коротко кивнул «Пришли!».
Мирский набрал в грудь побольше воздуха, дёрнул на себя дверь и вошёл в помещение, как входят разогревшись на пляже в холодную воду — решительно, но с готовностью в любую минуту выпрыгнуть обратно.
Помещение за дверью встретило его полумраком и приторным запахом лекарств, перемешанным с тонким ароматом жасмина. Это была узкая, вытянутая комната с высоким расписным потолком, на котором белила давно потемнели от времени и копоти. Высокое окно с узкими переплётами смотрело во двор. Свет, пробиваясь сквозь мутноватые стёкла, ложился на пол неровными прямоугольниками. У стены темнел комод благородного красного дерева, рядом — столик с кружевной салфеткой, на котором присутствовали следы недавнего чаепития. У дальней стены стояла кровать с высоким изголовьем и белоснежным покрывалом. На ней, почти потерявшись среди подушек, лежала Василиса.
Она не пошевелилась, когда он вошёл, и это заставило Данила напрячься. Лицо её было бледным, почти прозрачным в этом холодном свете, ресницы — неподвижны. Спит? Или… Эта мысль кольнула остро, но он осадил себя сразу, на давая хода панике — в таком случае тут был бы священник, а не медики.