Страница 69 из 96
Мирский сидел, глядя сквозь переднее запотевшее стекло на бегущие назад силуэты деревьев и заборов, и чувствовал, как внутри него постепенно сходит напряжение последних часов, уступая место холодной, собранной решимости. Назад дороги уже не было, да он и не искал её. Дорога была впереди — длинная, скользкая, полная неизвестности, но пока рядом сидели Ахиллес, пока Северский вёл машину уверенной рукой, у этой дороги оставался шанс оказаться вполне удачной.
Машина шла ровно. Никто не торопился начать разговор и вываливать на попутчика мысли, которые каждый предпочитал держать при себе. За стеклом проплывали чёрные контуры окраин Севастополя, редкие огни, глухие силуэты построек, и всё это было похоже на чужую, плохо освещённую декорацию, за которой Мирскому опять чудилась привычная студийная площадка, гримёрки, пресс-подходы, карамельный раф и всё-всё-всё остальное, уже какое-то бесконечно далёкое, словно сон или книжные фантазии.
— Вот чёрт! — вдруг неожиданно громко даже для себя воскликнул он, вспомнив про свой последний визит к адмиралу и его распоряжение.
Северский дёрнул руль, машина вильнула. Он начала тормозить, с тревогой посматривая на Дэна
— Забыл что-то?
— Да нет, — поморщился Мирский, — просто сегодня по распоряжению Новицкого я должен прибыть на подлодку «Краб»…
Автомобильчик, тарахтя на холостых оборотах, съехал обочину и остановился. Северский обернулся к Даниилу, не убирая руки с руля.
— Так что, не едем? — выжидательно спросил Северский.
Мирский молчал.
Он сидел, чуть подавшись вперёд, как человек, у которого внезапно прихватило живот. Внутри него будто одновременно тянулись в разные стороны два невидимых стальных каната: один — к строгому, вечно раздраженному адмиралу, от которого критически зависела его легализация в этом мире, другой — к девчонке которая не укладывалось в устав службы начала ХХ века, также, как она не помещалась в его светскую жизнь начала века XXI-го.
И от этого внутреннего расщепления Мирскому стало физически дурно. Казалось, в груди у него не сердце, а тонкий компас, потерявший магнитный полюс. Куда ни повернись — везде непривычный для него выбор: либо манкировать служебным долгом с неизвестным результатом, либо предать живого человека. Он вспомнил вдруг, как однажды в одной из сцен перед телекамерой кто-то сказал ему почти с издёвкой: «Нельзя служить двум господам». Тогда это казалось красивой фразой из книги, а теперь стало похоже на камень на распутье — налево пойдёшь, коня потеряешь, направо… Ну и так далее.
Он посмотрел в лобовое стекло, где тускло отражалось его собственное лицо, и ему почудилось, будто это лицо принадлежит не ему, а какому-то другому человеку — усталому, загнанному, уже заранее виноватому.
«Человек создан не для поражения», — мелькнуло у него где-то в глубине актёрской памяти слова Хемингуэя, и тут же следом — ещё жестче, ещё беспощаднее: «Самая страшная беда — не в том, что тебя сломали, а в том, что ты сам себе не позволил спасти то немногое, что ещё подлежало спасению». Он не знал, откуда в его голове всплывают эти строки, то ли из книг, то ли из бесконечного списка ролей, которыми он был нафарширован по самые уши, но сейчас они звучали как требование сделать выбор между плохим и очень плохим и сделать его немедленно.
Мирский почувствовал, как внутри него поднимается глухая, липкая тоска и ещё хуже — понимание. Знание того, что любое решение после этого будет не выбором, а потерей. В сказках, которые читают детям, герой всегда знает, где добро. В жизни же добро часто стоит на одной чаше с виной, и непонятно, чем получится компенсировать отрицательную массу.
Северский молчал, смотрел выжидательно и внимательно, как человек, который знает цену чужому решению и не торопит его, потому что лучше всяких слов понимает, какого это — метаться между службой и совестью.
— Дэн? — тихо позвал он. — Ты слышишь?
Мирский поднял глаза, медленно сглотнул и вдруг усмехнулся криво, будто сам себя презирал за эту паузу.
— Слышу, — коротко ответил он, наконец-то решив, как будет правильно поступить в этот раз
— Никуда не едем? — осведомился Северский
— Ни в коем случае! — набычился Дэн, — просто… Ты мог бы как-то поговорить с подводниками… Объяснить
Ахиллес сидел неподвижно, положив руку на колено, и только изредка проводил большим пальцем по рукояти кольта, словно проверяя, на месте ли вверенное оружие. Лицо его в тусклом свете казалось суше и жёстче обычного. Он вообще не любил лишних слов, но в этом молчании было что-то решительное и обнадёживающее. Такие люди не обещают многого, зато держатся до конца, и рядом с ними становится легче стоять плечом к плечу, как бы ни было опасно впереди.
— До Инкермана доберёмся быстро, — наконец произнёс Северский. Голос у него был спокойный, деловой, без тени показной бодрости. — А там дальше уже по обстоятельствам.
— Есть логика намерений и логика обстоятельств, — вспомнил Мирский слова из заученной роли, — и логика обстоятельств всегда сильнее логики намерений. (*)
— Толково, — кивнул Северский, — но всё равно, Дэн, ещё раз… Твоя миссия разведка. Приехал, разнюхал, исчез, дальше… Будем думать…
Мирский слушал и молчал. В голове у него, как всегда в такие минуты, всё складывалось в отдельные острые обломки: дорога, станция, поезд, Бахчисарай, человек Ахиллеса, неведомая сеть людей и событий, в которую они сейчас входили наощупь. Ему казалось, что их путь — это не просто перемещение в пространстве, а медленное, неизбежное втягивание в чужую жизнь, где каждый следующий шаг будет уже не выбором, а необходимостью.
Впереди показались первые огни Инкермана. Северский сбавил ход. Машина проехала мимо притихших станционных строений, плавно затормозила. Они вышли. Размяли ноги. Огляделись по сторонам. Мирский, ещё не привыкший к тяжести оружия на себе, ощутил его особенно резко, будто пистолеты и сабля проверяли, насколько он готов нести этот груз.
Станция стояла в полутьме, неровно освещённая несколькими лампами. Платформа была пуста. Где-то далеко, в монастыре, уже стучали молотки, и этот звук, сухой и резкий, пробегал по телу неприятной дрожью.
— Ждём поезда, — тихо сказал Северский. — Скоро будет.