Полное погружение, книга 2

Глава 23

Let’s start this adventure (Приключение начинается)

Северский приехал в Апполоновку на заре, когда над водой ещё лежал тугой, свинцовый туман, а редкие огни в окнах рабочей слободки казались упавшими с неба последними звёздами догорающей ночи.

Автомобиль стоял у ворот домика Ахиллеса, густо покрытый дорожной пылью, и смотрелся на фоне рабочей улочки так же чужеродно, как космический корабль посреди деревни, между покосившимися сараями и низкими, закопчёнными избами. Его гладкие, надменные линии, ещё не успевшие запотеть от утренней росы, смотрелись, как холодный металлический упрёк всему окружающему простецкому быту: кривым заборам, облупленным калиткам, проржавевшим ведрам у крыльца, заспанным окнам, в которых кое-где теплился огонёк. Он стоял, как гость из иного мира — чистого, далёкого, недоступного обитателям этого уголка Севастополя, где земля и надежды на лучшую долю были давно вытоптаны сапогами и опорками до каменной твёрдости, а воздух был пропитан угольной гарью, прибрежной сыростью и хронической человеческой усталостью.

В этом месте, где жизнь текла медленно, по-земному тяжело, автомобиль являлся воплощением вызывающей барской роскоши. Его блестящие стёкла и горящие фары выглядели неуместно среди серых стен, закопченных керосиновых фонарей и почерневших крыш. Только-только входящая в моду техника ХХ века, с её гладкими формами и скрытой силой двигателя внутреннего сгорания смотрелась сказочной жар-птицей, занесённой случайно в чужой мир, где ей нет ни корма, ни приюта. И всё же в этой чужеродности было что-то властное и доминирующее: машина не растворялась среди пасторального пейзажа, а будто разрезала его на части — привычный, бедный, тяжёлый мир людей XIX века и новый, неведомый, стремительный мир века ХХ-го, врывающийся в их жизнь яростно и без спроса.

Мирский вышел из калитки первым, чувствуя себя разбитым и подавленным. Пожалуй, только один раз ему было также плохо — перед своим первым кастингом. Тогда, как и сейчас, он и не спал вовсе, а только лежал, глядя в потолок и считал удары собственного сердца, прокручивая в голове варианты предстоящих действий и понимая, что никакого плана у него нет, а есть задача с кучей неизвестных и надежда на старого моряка, с которым знаком был без году неделя.

Утро окончательно прорезалось сквозь туман. С моря подуло резко и безжалостно. Воздух стал колючим, пахнул сыростью, мокрой землёй и бензином. Северский стоял у машины, закурив и глядя куда-то в сторону дороги, будто вспоминал маршрут и просчитывал все повороты и ухабы. При появлении Даниила он молча выбросил окурок, открыл дверцу и кивнул: — Пора.

Мирский набрал полную грудь свежего воздуха, шумно выдохнул, украдкой глянув на калитку. Нет, отступать слишком стыдно и несолидно. Он изобразил привычный poker face, коротко кивнул Северскому и, придерживая саблю, запрыгнул на переднее пассажирское сиденье, разглядывая интерьер автомобильчика, который в XXI веке видел только в мотор-музее.

Холодная тяжесть оружия неловко упёрлась в бок и это касание как-то успокоило и даже вдохновило артиста — оружие вообще всегда действует на мужчин лучше валерианы и психологов.

— Ну что, Дэн, let’s start this adventure, — прошептал Мирский, поправляя свою амуницию.

Ахиллес появился следом, застёгивая на ходу поясной ремень и поправляя лямки солдатского вещмешка. Лицо его было суровым и спокойным, как у человека, который слишком долго жил бок о бок с опасностью и потому перестал удивляться её близости. Он тоже кивнул поручику, но не так, как Мирский, а больше изобразив поклон. Кряхтя, полез на заднее сиденье, проверяя, не цепляется ли револьвер за полы одежды, опустился на мягкую кожу, чувствуя себя не в своей тарелке от того, что не он на этот раз везёт господ, а они — его.

Все слова был сказаны накануне. Старый моряк рассказал Дэну про своего сослуживца, крымского татарина, жившего после отставки в Бахчисарае, которого он называл другом с той редкой и твёрдой уверенностью, какую дают только годы совместной службы и испытания, пережитые плечом к плечу в тесноте матросского кубрика и во время изматывающих утренних вахт, называемых собачьими.

Даниил распределил оружие. Маузер и браунинг легли в кобуру и карман с осязаемой тяжестью, от которой сразу менялась осанка и походка, а когда холодный бок сабли скользнул вдоль тела, цепляя ткань, Мирский почувствовал себя участником жестокой и очень личной войны. «Вендетта по-корсикански» — вспомнил он почему-то название какого-то древнего фильма, в этом времени не существующего даже в проекте.

Кольт Мирский отдал Ахиллесу. Тот принял револьвер так, как принимают хорошо знакомую вещь — без восторга, но с благодарностью. Ахиллес обращался с револьвером так, словно тот был продолжением его собственной руки, частью старой службы, где всё решали привычка, выучка и мгновенная реакция. Пальцы его привычно легли на рукоять, оценив удобный хват и внушительность оружия. Отставной боцман мельком проверил барабан, взвесил пистолет на ладони и коротко кивнул: — Добре.

Он также, как и Мирский с утра был бледен, сутул, но в глазах его жила тот особый азарт, который просыпается у старых волкодавов перед охотой, когда тело уже сдает, а душа всё ещё помнит, как надо гнать добычу по флажкам. Мирский на мгновение обернулся и задержал на нём взгляд. В груди поднялось странное, болезненное чувство: признательность, смешанная с тревогой. Старик шёл с ним не потому, что был обязан, а потому что к такому обязывало его личное чувство справедливости, которую попрали и он моет помочь её восстановить. Такие люди особенно дороги в опасный час и особенно уязвимы, потому что решив действовать по совести, они не берегут себя, считая свою жизнь и здоровье второстепенными по сравнению с целью и принципами, переступить которые не в состоянии даже под страхом смерти.

— Тяжело будет, — то ли спросил, то ли констатировал Ахиллес.

— À la guerre comme à la guerre (на войне, как на войне), — ответил Дэн и услышал, как одобрительно хмыкнул на его реплику поручик.

Мотор вздрогнул, зарычал, машина медленно тронулась с места. Дом Ахиллеса остался позади — тёмный, безмолвный, словно чужой. Впереди лежала дорога на Инкерман, потом поезд, потом Бахчисарай, где в чужом доме жил чужой для него, но свой человек для Ахиллеса, а там, за этой цепочкой пунктов, даже смутно не угадывалась хоть какая-то ясность насчёт этой невозможной взбалмошной девчонки, резкой, колкой, но при этом до невозможности обаятельной.