Страница 63 из 96
Но Вася? С её вечной прямолинейностью и опасным геройством, само существование рядом с которой было потенциальной неприятностью для любого мужчины… Она не могла дать ему ни чинов, ни протекции. С точки зрения логики успеха, она была абсолютно балластной фигурой. Тем не менее, сейчас его пульс частил не по причине страха перед начальством, а из-за ожидания новостей с корабля с красными крестами на белых бортах.
Этот новый Мирский, рождающийся сейчас под палящим крымским солнцем, вызывал у самого себя искреннее, почти исследовательское любопытство. Он прислушивался к этой своей тревоге, как к непривычному шуму в знакомом, изученном механизме. Это было странно, неудобно и… очень по-человечески. Он еще не знал, нравится ему это превращение или нет, и как оно скажется на его планах, но одно он понимал точно: прежний ледяной панцирь «мальчика с Патриков» дал трещину, и сквозь неё в душу врывалось нечто такое, что не купишь ни за какие деньги и не добудешь никакими связями.
— Надо было хоть цветов… — подумал Дэн и тут же до боли прикусил губу.
Взгляд его упал на длинную вереницу санитаров, застывших в готовности с носилками, на ходячих раненых, толпящихся у борта корабля, на их окровавленные бинты, неестественно ярко отсвечиваюшие на солнце. «Дурак! — оборвал он себя,— Какие цветы? Ты бы еще оркестр позвал. Здесь смертью пахнет и болью, а ты с букетом, как гимназист -хроноабориген на свидании».
Налётов конечно, не догадывался его терзаниях. Инженер приблизился почти вплотную, его глаза под очками, сдвинутыми на кончик носа, лихорадочно блестели.
— Даниил, вы только представьте, — зашептал он, хватая мичмана за локоть. — Если это устройство… эта «черная пудреница» действительно обладает теми вычислительными способностями, о которых вы рассказывали… Это же переворот! Мы сможем за несколько дней завершить расчеты, на которые мне пришлось бы потратить месяцы, мы…
Мирский резко вырвал руку, его лицо исказилось в раздражённой гримасе.
— Михаил Петрович, ради Бога, замолчите! — прошипел он, выразительно кивнув на снующих мимо санитаров и выздоравливающих, куривших на крыльце. — Кругом люди! Смотрите, сколько вокруг ушей! Кроме того, мне сейчас, честно вам скажу, плевать на все эти артефакты. Там Василиса, раненая, контуженная… А вы мне про «пудреницу» заморскую!
Мирский отвернулся, глядя на приближающуюся процессию с начавшего разгрузку госпитального корабля. В груди всё сжалось. Ему не нужны были секреты грядущих веков — ему нужно было увидеть живыми тех, кто почему-то стал дороже всей технической революции.
Навстречу им двигалась живая, точнее сказать — частично живая вереница людей в бинтах и повязках, этакая гусеница боли и страданий, каждый шаг которой отдавался стоном, каждый вдох — хрипом, каждый поворот головы — болезненной гримасой.
Раненые выходили один за другим, и этот поток никак не кончался, словно сам корабль исторгал из себя человеческие муки, не давая Мирскому отвести глаза. Кто-то, стиснув зубы, шёл сам — пошатываясь, цепляясь за поручни, за плечо санитару, за воздух. Кого-то вели под руки, и он висел на сопровождающих. почти не касаясь палубы ногами, потому что ноги уже не слушались. Тех, кто не мог идти вовсе, несли на носилках. Иногда впереди, распихивая людей локтями, двигался фельдшер, хрипло, с отчаянием в голосе выкрикивая:
— Прррапустите! Не задерживайте! Тяжелый! Срочно в операционную!
Эти слова, повторяемые многократно, с каждым разом били по Мирскому всё сильнее. Он смотрел на лица — серые, осунувшиеся, перекошенные болью, с провалившимися глазами и липкими от пота лбами, на бинты, которые уже были не белыми, а ржавыми, грязно-коричневыми. Он слышал запахи — карболка, йод, кровь, мокрая шерсть, машинное масло, морская соль и что-то ещё, тяжёлое, невыносимо противное, — и вдруг всё это сложилось в одну ясную, простую, почти оскорбительную для прежних его представлений мысль: «Так вот ты какая, война!»
Не музыка, не знамёна, не бодрые речи, не парадные статьи, где всё заканчивается славой и победой. А вот это — грязные бинты, стонущие люди, кровь, которую не успевают вытирать, и пустой взгляд того, кто уже слишком исстрадался, чтобы бояться умереть. И неважно, выиграна ли очередная битва, достигнут ли «успех». Всё рядом с этими лицами вдруг стало мелким, почти ничтожным.
Мирский впервые не просто понял умом, а именно почувствовал всем телом: война — это не его стихия. Не его путь. Не то место, где он хотел бы оказаться, если у него вообще есть право что-то хотеть. И самое страшное, Мирский, человек, привыкший считать себя хладнокровным и расчётливым, с явственным, почти физическим ужасом поймал себя на мысли: он меньше всего на свете хочет однажды оказаться в этой веренице раненых, ни в роли наблюдателя, ни в роли начальника, и тем более там — на носилках, с забинтованной грудью, с чужими руками, поддерживающими ставшее вдруг непослушным тело, с болью, от которой темнеет в глазах.
Нет-нет, только не это. Рядом снова вскрикнули, кто-то застонал особенно протяжно, и Мирский содрогнулся всем телом. Раньше такие звуки были для него лишь частью фона — неприятной, но неизбежной обстановкой. Теперь же каждый стон резал по живому.
И самое странное, что ему было страшно не только за себя. Он с удивлением обнаружил, что по-настоящему, до неприятной тяжести в груди, переживает за этих людей, многих из которых он видел впервые и больше, вероятно, никогда не увидит. За тех, кто не принесёт ему ни служебной выгоды, ни карьерного продвижения, ни даже благодарности. За тех, чья судьба никак не могла повлиять на его собственное будущее — ни здесь, ни в том далёком мире, откуда он был вырван и брошен в эту чужую эпоху.
Такое открытие озадачило его сильнее всего. Раньше он умел правильно беспокоиться, выбирая, за кого стоит волноваться, а за кого — нет. Его тревоги всегда были аккуратно распределены по степени пользы. Но сейчас всё ломалось, путалось, смещалось. Он смотрел на этих несчастных и понимал то, что нельзя было ни списать на расчёт, ни оправдать выгодой.
Просто жалость. Просто страх за чужую трагедию. Просто что-то человеческое — новое, непривычное, не освоенное им чувство, к которому он прислушивался с осторожным, неподдельным интересом, пока не понимая, радоваться ему или, бояться этого сильнее, чем самой войны.
Поток раненых начал редеть, но среди них так и не нашлось Василисы.