Страница 62 из 96
Глава 21
Светский злодей
Раздался короткий стук, вместе с ним в каюту грациозно и вальяжно, как большой пятнистый удав, проскользнул весьма примечательный тип 35–40 лет — высокий, сухощавый, с тем особенным складом тела, который при первой встрече кажется изящным, а приглядевшись, начинаешь находить в нём что-то хищное, словно под одной личиной, плохо уживаясь, вынуждены сосуществовать воспитанная светскость и некая внутренняя первобытная дикость зверя, постоянно готового либо к прыжку, либо к бегству. Лицо его, правильное, даже красивое, запоминалось резкими ломаными линиями — тонкий, точёный нос, сжатые в ниточку губы, выдающийся вперёд подбородок, бледная кожа, под которой на виске пульсировала голубая жилка; серые глаза смотрели прямо и внимательно, но как-то холодно и отстранённо, и в этом спокойствии было что-то такое, от чего собеседнику невольно хотелось говорить короче, тише и, желательно, правду.
Густые, тёмные волосы, тщательно зачёсанные назад, но не гладко и не щегольски, а с нарочитой небрежностью, словно владелец причёски демонстративно манкировал в этом элементе внешнего вида присущим ему перфекционизмом. Одет он был в удобный полувоенный английский френч, сидевший на нем безукоризненно, однако в этой безупречности не было ни капли уюта: всё выглядело точно, сухо, словно обмундирование не шили, а ковали в кузнице. Он мог бы, пожалуй, расположить к себе, если б не вызывал с первых же секунд странного чувства опасности, будто за внешней вежливостью у него скрывалась натура живодёра.
Было в нём нечто неуловимо отталкивающее именно потому, что оно не бросалось в глаза сразу. Ни явной грубости, ни безобразия, ни откровенной жестокости — напротив, всё свидетельствовало о хорошем воспитании, о привычке к приличным залам и учтивым разговорам. И всё же рядом с ним становилось неуютно, будто в комнате незаметно понизилась температура. Он напоминал человека, который способен в любую минуту улыбнуться, поклониться, подать руку — и тут же, не меняя выражения лица, нанести точный и безжалостный удар.
Но самой странной была его улыбка — светская, легкая, едва заметная, но почему-то хотелось попросить, чтобы он больше не улыбался.
Незнакомец остановился на пороге с тем осторожным, почти кошачьим движением, какое бывает у людей, привыкших входить незаметно и вместе с тем занимать собой всё пространство. Взгляд его скользнул по каюте быстро и цепко. Он не просто оглядывал обстановку, а мгновенно взвешивал, чего здесь нужно опасаться, а кого можно использовать в качестве инструмента или корма. Хотя губы его на секунду тронула приветливая, вежливая улыбка, в ней не было ни открытости, ни радушия: она лишь резче подчеркнула холодную собранность лица.
— Ваше сиятельство, — после этих слов гость сделал небольшую паузу, словно проверял реакцию Василисы на свои слова, — как вы себя чувствуете?
Говорил он негромко, но так, что каждое слово оставляло после себя такой же след, как если бы он водил пенопластом по стеклу. Голос незнакомца был хорошо поставленным и бархатистым, с лёгкой хрипотцой, не скрипел, но сочетание приятного тембра и ровного, пустого, словно машинного, произношения, действовало особенно угнетающе.
Он подошёл ближе к кровати, всем своим видом выражая готовность слушать, и Вася внутренне сжалась, болезненно чувствуя опасность. Она медленно опустила взгляд с его лица вниз. Руки у гостя были длинные, ухоженные, с тонкими пальцами музыканта или карточного игрока; они двигались плавно, без суеты, и в каждом жесте скрывалась едва сдерживаемая энергия человека, который привык держать себя в узде и потому особенно опасен в минуту, когда узда вдруг ослабнет.
— Простите мою дерзость, — сказал незнакомец таким тоном, словно не сам просил о снисхождении, а милостиво соизволял повелевать, — имел честь беседовать с поручиком Северским и подробно расспросить о столь неординарном пилоте, как вы. Он мне втайне поведал всю вашу историю, которая меня весьма заинтересовала.
«Твою ж мать! — с тоской подумала Стрешнева, — Ну Жорж — трепло! Пресс-секретарь хренов! Рекламный агент недоделанный! И как мне теперь с этим „дракулой“ исполнять все эти великосветские па-де-де?»
— Простите, — она ответила максимально слабым голосом и болезненно поморщилась, — удар, взрыв, ничего не помню, голова, как чугунок… Раскалывается… могли бы мы отложить нашу беседу?
— О да, безусловно, сударыня! — коротко кивнул пришелец, — как вам будет угодно. Через час мы прибываем в Севастополь и уже на берегу, уверен, у нас будет достаточно времени для разговоров.
Дверь за ним бесшумно закрылась, и Василиса только сейчас поняла, что работа двигателя корабля изменилась — стала тише, добродушнее, медленнее. Палуба уже не так зябко подрагивала, крики матросов и свистки боцмана стали слышаться чаще — судно готовилось к швартовке.
* * *
Июльское солнце безжалостно калило гранитные ступени Главного морского госпиталя Севастополя, но мичман Граф, он же — российский актёр Мирский зябко сутулился, словно на него летели ледяные брызги зимнего шторма. В портовом шуме и гаме, тяжело дыша выхлопами единственной трубы, швартовалось госпитальное судно «Вперед».
Мирский поправил фуражку, чувствуя, как ладони становятся влажными. Рядом, нервно переступая с ноги на ногу, топтался инженер Налётов. Оба они уже знали из депеш: немецкая подлодка отправлено на дно, раненые на плавучем госпитале не пострадали, но гидроплан Стаховского то ли был сбит, то ли упал в море из-за технической неисправности, а капитан Стаховский и Василиса пополнили список пациентов госпитального судна. Слава Богу, что живы!
Эта фраза — «Слава Богу!» — промелькнула в сознании актёра так естественно, что Мирский на мгновение замер, пораженный собственным открытием. Он вдруг поймал себя на мысли, которая была ему совершенно не свойственна. Настоящее, тягучее беспокойство за судьбы в общем-то чужих ему людей сдавливало горло сильнее, чем тугой воротник кителя.
Его прежняя жизнь, будь то в далеком будущем или в этом странном, пороховом настоящем, всегда строилась на холодном расчёте. Мирский привык беречь нервы для тех, кто стоял выше по лестнице, кто мог подписать приказ, продвинуть, наградить или уничтожить. Переживать за «полезных» людей было его профессиональным навыком, формой инвестиции в собственное благополучие.