Страница 50 из 96
В памяти, как старая колода карт, начали перелистываться страницы. Мемуары известных лётчиков, пожелтевшие страницы «Техники молодёжи», обрывки разговоров в папиной кампании, которые она слушала когда-то, затаив дыхание. Где-то там, в нагромождении морских баек, была запрятана крошечная деталь. Как они находили железных акул в эпоху, когда приборы дистанционного обнаружения субмарин казались сказкой из будущего?
Перед глазами всплыли слова какого-то ветерана, прочитанные вместе с остальным валом информации о подводниках: «Подлодка, она ведь такая грязнуля…»
Василиса открыла глаза и опять кинула взгляд на волны. Прямо под крылом чайка стремительно порхнула вниз и исчезла, разрезав водную гладь. Секунда, вторая, третья… Птица не появлялась на поверхности, но на том месте, где она ушла под воду, осталось едва заметное возмущение, крошечный след, который не успел сгладиться.
Её будто прострелило электрическим током от внезапной, кристально чистой догадки. Они искали объект: тень в глубине или стальной корпус на поверхности. Но на такой малой высоте блики солнца на волнах работали как зеркальный щит, скрывая всё, что находилось глубже метра.
«Надо искать не её. Надо искать то, что она оставляет после себя», — пронеслось в голове.
Василиса схватила раструб переговорной трубы и крикнула, перекрывая свист расчалок и едва не сорвав голос от волнения:
— Надо подняться! Иван Иванович! Выше! Здесь мы её не увидим!
— Выше? — донеслось недоумённое через гул. — Да с высоты мы и того меньше разглядим!
— Не лодку! — почти приказала она, и в её голосе зазвенела уверенность. — След! Мы будем искать её след! Мусор, пятна, муть со дна!
Стаховский недоумённо повернул к ней голову: — Что?.. — спросил, словно не расслышал.
Василиса обернулась назад, ближе к нему, преодолевая гул мотора и хлещущий в лицо ветер.
— Если подлодка идёт по мелководью, её винты, как гигантские миксеры, взбивают донные отложения. Они поднимают со дна муть, которая не оседает сразу, а тянется длинным хвостом за субмариной, — прокричала она.
Он бросил на неё быстрый взгляд, в котором читалаось удивление не столько сказанным, сколько уверенностью, с которой она это произнесла.
— Откуда вам известны такие тонкости? — возразил он строго, голосом следователя на допросе.
Василиса уже и сама не могла бы толком объяснить, откуда ей пришла в голову эта мысль — то ли из обрывков слышанных разговоров, то ли из той странной внутренней памяти, которая в последнее время всё чаще подсказывала ей вещи, будто уже однажды прожитые. Но мысль была ясной, почти зримой.
— Это же просто логика, Иван Иванович! — с горячностью ответила она. — Грязный след на мелководье оставляет любой баркас. Если подлодка нырнула на глубину или если она идёт по мелководью, винты должны мутить воду. С высоты это лучше видно, чем с поверхности моря. Бурый шлейф Даже если бы она стояла на месте и только подрабатывала винтами…
Стаховский неожиданно хмыкнул. В этом хмыканье слышалось и осторожное сомнение, и готовность проверить чужую догадку — то, что отличает настоящего лётчика от упрямого дурака. Несколько секунд он ещё сосредоточенно вглядывался в водную поверхность, словно прикидывая, стоит ли тратить драгоценное топливо на очередную попытку поиска, потом коротко бросил:
— Держитесь.
Гидроплан задрожал иначе, напряжённее, и начал карабкаться вверх.
Море стало отступать и проваливаться. Только что оно было живой, близкой стихией, готовой плеснуть в лицо солью и брызгами, — теперь оно распластывалось внизу шире, ровнее, превращаясь в огромную карту, на которой свет, глубина и движение начинали читаться совсем иначе. Блики, мешавшие глазу на малой высоте, теперь дробились, полосы мелководья проступали светлее, песчаные банки выделялись бледными пятнами, а там, где дно уходило круче, вода слоилась густой бархатной синевой.
И почти сразу Василиса увидела след. Сначала ей показалось, что это просто неровность цвета, длинная размытая тень под водой. Но тень вырисовывалась слишком контрастно, была слишком мутной, слишком живой на фоне ясной прозрачности мелководья. Она тянулась неровным шлейфом, будто кто-то волок по дну гигантский плуг, перемешивая ил и песок. В одном месте след расширялся, расползаясь веером, в другом стягивался в более узкую, определённую полосу.
— Там! — почти вскрикнула Василиса, вытянув руку. — Левее! Видите?
Стаховский немедленно довернул машину.
Теперь и он увидел. Это было ясно даже по тому, как он подался к приборной доске и чуть накренил гидроплан, чтобы обеспечить более качественный обзор.
Бурый расплывающийся след тянулся строго на юг. Там, где лодка проходила раньше, ил уже успевал разойтись шире, мутное облако распухало и теряло очертания. Там, где она шла позже, след оставался плотнее, уже, свежее. Эта простая разница вдруг сделала невидимое видимым: почти безошибочно читалось направление движения.
Подлодка шла в сторону Турции. Прямо навстречу госпитальному судну.
Василиса напряглась. В известной ей, тщательно изученной и скрупулёзно описанной истории этой войны лодка никуда не уходила. Она таилась в засаде там, куда пришла накануне, терпеливо подстерегая в засаде свою жертву. Всё должно быть иначе!.. Всё уже однажды было иначе!..
«Скорее всего, это мы её спугнули!» — ужаснулась Василиса.
Следующая мысль была настолько морально тяжёлой, что Василиса буквально ощутила это физически… Или это гидроплан поднял ном и её вдавило в сидение?.. Может ведь случиться так, что уже их появление в этом месте и в это время изменило ход событий? Стремясь найти и обезвредить угрозу, они спугнули её, и теперь эта железная тварь ползла к новым приключениям, и Бог весть какими новыми бедами это грозит!..
Стаховский снова взглянул на часы, потом на приборы.
— Всё, — сказал он жёстко. — Хватит. Поворачиваем назад.
Василиса резко обернулась к нему: — Нет!
Капитан, кажется, не сразу поверил, подумал, что ослышался.
— Что значит — нет?
— Иван Иванович! — Она сама удивилась твёрдости собственного голоса. — *Лодка ушла из того квадрата, про который мы знали. Если мы сейчас вернёмся назад, обратно до атаки по нашему плавучему госпиталю можем не успеть, а следующий разведчик вообще её не найдёт — муть осядет, след потеряется!
Стаховский молчал, но она почувствовала, как он внутренне напрягся. Он не спорил — думал.