Страница 49 из 96
Глава 17
Охота начинается
Винт гидроплана конструкции Дмитрия Павловича Григоровича, уроженца русского города Киева, выпускника Льежского политехнического и Петербуржского технологического, основателя и руководителя собственного авиастроительного завода, перемалывал черноморский воздух с тяжёлым, влажным рокотом. Чёрное море призывно нежилось под крыльями биплана, неправдоподобно спокойное, умиротворённое и даже праздничное, будто июльское солнце набросило на него кружевную мантилью со стеклярусом, и она блестела и дрожала на ветру. Линия горизонта далёкая и чистая, мерцала и манила мистической серебряной полоской, словно за ней начинался иной мир, сокрытый от глаз случайных соглядатаев.
Они летели так низко, что Василисе казалось — если бы море поднялось чуть выше, оно непременно коснулось бы фанерного брюха нахальной стрекозы. Корпус, окрашенный в тусклые военные тона, расталкивал мокрый воздух с упрямой, неуклюжей уверенностью машины, которой дано быть одновременно красивой и опасной. Плоскости крыльев — широкие, гнуто-натянутые, как паруса, — дрожали, опираясь кусочек солёного неба. Звенели и подрагивали растяжки. Мотор гудел, словно огромный, сердитый шмель.
Бакланы и чайки снимались с воды, чуть только тень гидроплана накрывала волну. Чайки вспархивали резко, всплескивая белыми крыльями, будто море бросало в воздух пригоршни пепла и снега. Бакланы, тяжёлые, солидные, с блестящими шеями, смотрели на рокочущую машину насторожённо и зло, как старые рыбаки, недовольные чужаком. Словно огромная шумная гагара вторглась в их владения, и птицы недовольно снимались с рыбных мест, ругаясь на своём бакланьем языке.
Василиса смотрела вниз с тем сосредоточенным любопытством, которое бывает у человека, впервые оказавшегося на увлекательном сеансе документального кино про зарождение отечественной авиации. Набегающий воздушный поток дёргал воротник реглана, забирался за пазуху, трепал выпавшую из-под шлема прядь волос, холодил кожу лица, но Василиса не замечала этих мелких неудобств. Её внимание было приковано к морю, к грядам прибрежных скал, к белым полосам прибоя у каменистых берегов, к горам, кажущимся в жарком мареве не грозными исполинами, а ленивыми китами, выброшенными на берег.
Она понимала, как обманчиво это спокойствие, знала по личному опыту, что война вполне может выглядеть как сейчас — тихим, красивым, умиротворённым утром. Кажется, ничто не предвещает беды, но пройдёт секунда, две — и всё поменяется!.. Где-то здесь, в этом аквамариновом безмолвье, затаился враг — невидимый, притихший, безжалостный. Подлодка, как всякий тайный убийца, не любит оставлять следов своего присутствия — ни флага, ни дыма, ни улик… Лишь иногда море будто чуть потемнеет, словно в его толще скользит тень огромной рыбы. Это может быть игрой света. Может быть тенью облака. Может быть обманом зрения…
Василиса всматривалась в вглубь волн до рези в глазах, переводила взгляд с одной водной полосы на другую, с колеблющихся бликов на тёмные просветы, с далёких прибрежных скал на колышущееся водное пространство, но не могла уловить ничего подозрительного. Где-то там, между сверкающей гладью моря и чёрной бездной, должна скрываться цель, ради которой они уже почти час кружат над этим пятачком моря, где, по всем расчётам, затаился враг… Но море молчало.
Капитан Стаховский, сидящий за штурвалом позади Василисы, был спокоен и сосредоточен. Он не крутил головой, не делал резких движений и вообще не проявлял никакой видимой активности, будто сам был частью машины. Как все опытные лётчики на войне, он не позволял себе эмоций, не удивлялся окружающим красотам и не выказывал неудовольствия безрезультатностью поиска. Стаховский внимательно держал курс, регулярно подправляя его так, чтобы удобнее было осматривать поверхность. Гидроплан ходил удлиняющимися восьмёрками: всё шире, всё дальше, рисуя в небе огромные знаки бесконечности, упрямо выискивая и не находя желаемое.
Зона поиска расширялась, а результата всё не было. Только море, солнце, слепящая голубизна, тихая дрожь горячего воздуха да горы Аджарии, опустившие свои подошвы в прохладу Чёрного моря. Их зелёные склоны, местами иссечённые серыми каменными прожилками, спускались к воде мягкими уступами. На дальних склонах белели редкие облака, цепляясь за вершины, как клочья ваты. С высоты можно было разглядеть узкие полоски дорог, крошечные селения, сады и рощи, и всё это дышало такой спокойной, земной жизнью, что сама мысль о торпедах, минах и подводной охоте казалась нелепой. Где-то там, у подножия гор, работали люди, созревали фрукты, скрипели колёса телег, смеялись дети, судачили в тени женщины, и всё это сосуществовало рядом с войной, не зная о ней или делая вид, что не знает.
Василиса поймала себя на странной мысли: будто это не они ищут подлодку, а подлодка ищет их, прячась под ослепительной красотой, как стилет под вышиванкой.
— Через четверть часа возвращаемся! — прокричал в переговорную трубу Стаховский.
Его голос наложился на гул мотора сухо и буднично. В его словах не было ни тревоги, ни сомнения — только точный расчёт человека, который знает цену времени.
Василиса, не сводя глаз с воды, поморщилась, хотя пилот этого, конечно, не видел.
— Почему так скоро? — спросила она, стараясь перекричать ветер.
— Топлива в обрез, — ответил Стаховский. — Если задержимся, до авиаматки не дотянем.
Она обернулась, посмотрела на его неподвижную фигуру, на шлем, на очки-консервы, из-за которых он казался родственником стрекозы, на очертания плеч под лётной одеждой. Мотор продолжал гудеть, корпус самолёта поскрипывал, а под ними всё так же лежала спокойная, равнодушная водная гладь, на которой не было ни единой определённой приметы врага.
Гидроплан снова лёг на расширяющуюся восьмёрку. Василиса, прищурившись, ещё раз принялась осматривать сверкающее, мирное и обманчивое Чёрное море. Она прижалась к краю борта, до боли вглядываясь в бесконечную синеву, которая сверху казалась монолитной и непроницаемой. Гидроплан грузно завалился на крыло, заходя на очередной изматывающий круг. Стаховский молчал, и это молчание давило сильнее рёва мотора: в нём читалось нарастающее раздражение человека, который привык верить приборам и глазам, а не женскому предчувствию.
«Думай, Вася, думай», — приказала она себе, зажмурившись.