Страница 48 из 96
Она смахнула слёзы, не поднимая лица и снова принялась смотреть на безопасные подробности, на маленький косой луч, на шляпку гвоздя, на собственную ладонь с врезавшимися в кожу полукружьями ногтей, словно именно из этих ничтожных мелочей и состояла теперь вся её надежда: не сойти с ума в тесной, грохочущей, летящей деревянной утробе.
— Давай же, милая, держись! — донёсся сверху сквозь рёв мотора напряжённый голос капитана.
Эта странная нежность в его крике подействовала на неё отрезвляюще. Она не была замурована; она была не одна и тоже приносила какую-то пользу — хотя бы в качестве правильно размещённого балласта.
Клаустрофобия не исчезла, но отступила в сумерки сознания, почуяв, что в этом тесном чреве гидроплана, сейчас для неё просто нет места.
Лёжа на спине, Василиса ещё поёрзала по пайолам, попыталась проползти дальше, пока не уткнулась плечом в сапог капитана и замерла, боясь двинуться лишний раз. Тот, не наклоняясь, на ощупь нашёл её локоть и коротко, почти грубо, подтянул ближе к себе, стараясь то ли устроить её поудобнее, то ли расположить так, чтобы её вес действительно пришёлся туда, куда надо.
— Всё! Проскочили! — услышала Василиса голос капитана — Теперь пойдём спокойно.
Она не сразу решилась разжать кулаки; её пальцы онемели, словно прикипели к ладоням. Но безумная пляска пространства действительно прекратилась. Гидроплан больше не рыдал и не бился в конвульсиях. Он выровнялся, обрёл былую осанку и теперь плавно скользил по воздушному океану, словно смычок по струнам в руке незримого скрипача-виртуоза, перешедшего от резкого стаккато к певучему легато.
Ужом проскользнув обратно на место стрелка, Василиса пристегнула ремни, проверила «Максим» и только потом решилась вздохнуть полной грудью.
Воздух, ворвавшийся в лёгкие, ледяной и чистый, как ключевая вода, мгновенным холодом выстудил все её прежние тревоги, заботы и мелкие мысли из суетной «земной» жизни. Остались только два крыла гидроплана, небесная лазурь и отчаянное, почти болезненное счастье — быть живой песчинкой в самом эпицентре опасной и прекрасной стихии, маленьким бликом на острие гигантской волны времени. Мир опять принадлежал только им — ей и пилоту этой хрупкой скорлупки, порхающей над бездной…
Мир, ещё минуту назад напоминавший разбитое зеркало, в осколках которого метались куски неба и воды, собрался воедино. Память отступила не сразу, а рывками. Она, словно репей, зацепившийся за одежду, не хотела уходить. На мгновение перед Василисой снова вспыхнуло другое небо: по дороге на Волноваху — низкое, серое, рваное, в котором не было ничего, кроме дыма и огня, и посреди — подбитая БМП, перекошенная, тяжёлая, как выброшенный на обочину чугунный утюг. Земля тогда содрогалась от ударов, а Василиса, зажатая внутри, сидела, не имея возможности даже дёрнуться, пока по броне били осколки и весь мир сузился до железной коробки, до собственного сбившегося пульса, до чёрного, бесконечного «сейчас», из которого нельзя выйти и негде спрятаться Но это «сейчас» отступало. Вместо него возвращалась летающая лодка — тесная, пропахшая её страхом и слезами, но живая в своей фанерной хрупкости, а ещё — небо над головой и море внизу, в подбрюшье.
Василиса внимательно посмотрела вперёд. Горизонт, этот великий усмиритель, снова прочертил безупречную линию, отделяя лазурь от индиго. Теперь, когда судорожная тряска оборвалась, море внизу простиралось во всём своём царственном покое. Громадные пенные гребни, казавшиеся сверху крошечными кружевными воротничками, медленно расплывались по иссиня-чёрной толще воды. Тени облаков, только что казавщиеся призрачными преследователями, превратились в мягкие бархатные пятна овнов, которые лениво пасутся на бескрайних водных пастбищах.
Василиса чувствовала, как, утихая, внутри неё оседает пыль пережитого стресса. Это напомнило ей детское состояние, когда однажды, после сильной лихорадки, слабость сменилась предвкушением покоя. Каждый её нерв ещё вибрировал в унисон с рокотом мотора, но это была уже не адреналиновая дрожь, а благородное трепетание струны. Она ощущала себя обмытой этим небом, очищенной от всего наносного.
Солнце, вырвавшееся из-за края кучевого бастиона, ударило в плоскости крыльев, превращая лакированное полотно в сияющее золото. Биплан уже не казался хрупкой игрушкой — он выглядел как древний солнечный бог, расправивший крылья над покорённой стихией.
Два часа моторного тарахтения в пустом небе, над безлюдной пустыней воды, где близость фронта стёрла паруса рыбачьих фелюг и баркасов, — и горизонт дрогнул. Из морской пучины, окутанные золотистой дымкой, медленно выплыли величественные горы Аджарии. Они замерли, как древние титаны, покрытые изумрудными лесами, а их подошвы лизала белоснежная пена прибоя. Дикая, первобытная красота берега надменно контрастировала с той смертельной игрой, что сейчас велась внизу людьми по его кромке.
— Приступаем к работе! — услышала Василиса ставший почти родным голос в переговорной трубе.
Стаховский заложил крутой вираж. Летающая лодка, накренившись, начала описывать плавные круги над прибрежными водами, высматривая в глубине тёмный, продолговатый силуэт притаившегося хищника. Охота началась.
* * *
(*) Перкаль — хлопчатобумажная ткань полотняного переплетения, изготовленная из некручёных нитей. Исторически перкаль использовали:
в судостроении (в т. ч. для парусов) во Франции в конце XVIII — начале XIXвека;
в авиационной промышленности в XX веке — для обивки частей самолётов (крыльев, корпуса).
* * *
Первая книга из серии «Император из стали»
#73583
уже поступила на склады «Озон», с 01 июля надеемся приступить к рассылке.
Заявка на предзаказ книги с автографом автора:
https://docs.google.com/forms/d/e/1FAIpQLScWaHdeQMuSjfSuPn0f6DDes67dt_dW1EEWhR04HKfNAGe7rw/viewform