Страница 37 из 96
Мирский вышел к рынку уже не плетясь сзади строя, а как и полагается лихому командиру — впереди него. Не хватало только «на лихом коне», но для водоплавающих гужевой вид транспорта был не в таком почёте, как у сухопутных
Торговые ряды встретили команду Даниилу разноцветьем запахов и звуков. Первые солнечные лучи только-только коснулись покосившихся прилавков, а рынок уже жил своей напряжённой деловой жизнью: скрипели тележные колеса, позвякивали вёдра, перекликались продавцы, спорили покупатели — в основном горничные и поварихи из окрестных доходных и господских домов.
Этот рынок кардинально отличался от привычного для Мирского представления о дореволюционной ярмарке. Никаких крикливых зазывал и скоморохов, никакой праздничной атмосферы не было и в помине. Всё чинно, серьёзно и неспешно. У прилавков стояли селянки в аккуратных белых, практически одинаковых платочках, с загрубевшими от ветра лицами, степенно сложив на животе натруженные руки с крупными, выступающими венами. В их взглядах читались терпение, усталость и особенное, крестьянское достоинство, присущее всем людям, кормящимся и кормящим с земли. Они не зазывали, не перекрикивали друг друга, степенно отвечали на вопросы, без лишних рекламных слоганов предлагали снять пробу, поправляли корзины с товаром, отгоняли веточками назойливых мух, и в каждом движении чувствовалась привычка к тяжелой работе, которая давно стала частью их характера. Рядом мужчины в холщовых рубахах молча носили и расставляли мешки, вытирали ладонью пот со лба, коротко переглядывались, кивали друг другу, давно наловчившись обходится без лишних слов, чтобы не мешать торговкам.
В этом тесном, шумном, пропахшем солью и потом мире люди не просто торговали — они жили напоказ своей бедностью, стойкостью и надеждой. И потому рынок казался не только местом торговли, но и живым сердцем города: усталым, громким, упрямым и до боли человечным.
Оказавшись внутри торговых рядов и присмотревшись, Дэн методично начал покупать всё, что требовалось для шашлыка. Выбрал несколько килограммов вырезки — мягкой, с тонкими прослойками жира, чтобы мясо не пересохло на углях. К мясу велел завернуть несколько крупных луковиц, пучок зелени — укроп, петрушку, кинзу, которая пахла так резко и свежо, что боцман втянул носом воздух и одобрительно хмыкнул. Потом приглядел большой котёл, в котором можно было бы замешать маринад, отыскал разделочную доску, маленький топорик для дров — острый, с крепкой деревянной рукоятью, удобный в ладони — и, наконец, заметил босоногую девчонку с корзиной горячих пирожков, румяных, только что из печи.
Девчонка стояла у лотка, посапывая от жары и скуки, и Мирский вдруг вспомнил её — ту самую, что видел однажды, когда ехал с Василисой на пролётке. Тогда она мелькнула перед самой пролёткой, с серьёзным, не по годам взрослым выражением лица. Теперь он узнал её по глазам.
— Пирожки, барышня, — сказал он, подавая деньги, — на все, вместе с тарой.
Она быстро, почти испуганно пересчитала монеты и протянула ему свою плетёнку. Мирский поймал на себе её короткий, удивлённый взгляд — видимо, не каждый день морской офицер покупал у неё пирожки оптом, вместе с корзиной.
Нести всё это, разумеется, пришлось матросам.
— Держи, держи, — командовал Мирский, и грубые, широкие руки послушно подхватывали свёртки, мешки, котёл, лук, зелень, топорик.
— Это ещё что за барство? — проворчал кто-то, но без злобы.
— Барство — это когда я ем, а ты смотришь, — парировал Мирский. — А я предлагаю совершенно другое.
Уже уходя, Мирский заметил прилавок с железным скарбом. Перед ним лежали чугунные спицы с деревянными ручками — тяжёлые, гладкие, они были идеальной недостающей частью для шашлыков. Он взял одну, повертел в пальцах и, не скрывая деловитой уверенности, спросил, почём отдаст торговка весь набор.
Торговка, дородная, с загорелым лицом и быстрыми глазами, выслушала его, потом прищурилась, будто прицеливаясь не к покупателю, а к самой загадке — зачем предмет чисто женского обихода понадобился офицеру.
— Вы, барин, для какой надобности купить их решили? — осторожно спросила торговка. — Эти для крупной вязки, по рублю штука, стало быть.
— Мичманец решил носки связать, — загоготал за спиной уже знакомый голос рыжего балагура.
— Именно для этого, — не стал спорить Мирский, — давайте пять штук…
— Так они парные, барин!
— Тогда шесть.
Расплатившись с женщиной и повернувшись к команде, Даниил с энтузиазмом произнес:
— Ну что, служивые! Пошли учиться вязать крупной вязкой!
— Да ладно вам, ваше благородие, — усмехнулся боцман, — ясно же, что вам вертел нужен.
— Ишь, какой сообразительный! — похвалил матроса Дэн, — Как зовут?
— Боцман Сольный!
— Как? — удивился Мирский.
— Сольный, солёный то есть, — пояснил боцман, зардевшись.
— Объявляю благодарность за сообразительность, боцман Солёный, — объявил Мирский и замер в ожидании.
Однако никакой реакции не последовало. Никакой «Служу Отечеству!» или «Рад стараться!». Матросы с любопытством смотрели на мичмана, явно ожидая какого-то продолжения.
«Та-а-а-к, — вихрем пронеслось в голове Дэна понимание, — наверно в старорежимное время устные поощрения не практиковались. И что делать?»
— … И жалую рублём на чарку для сугрева души, — сказал он вслух и протянул боцману серебряный кругляш с профилем последнего императора.
— Благодарствую, ваше благородие, — боцман чинно принял монету. — Щедро, очень щедро. Обязательно выпью за ваше здоровье!
— Ну, тогда пойдём готовить закуску, — улыбнулся Мирский, довольный своей сообразительностью. — А то на голодный желудок быстро развезёт, — и первый направился на выход из рынка.
Душистые, румяные пирожки матросы смолотили ещё по дороге. Сначала один, будто случайно, откусил краешек. Потом второй, не выдержав, протянул руку, и вскоре корзина опустела с той сокрушительной быстротой, с какой исчезают на флоте все съедобные вещи. Мирский только усмехался: пусть едят. Главное — чтобы не задирали окружающих, а с полным ртом много не покричишь, не пошутишь…
Когда наконец вышли к Ушаковой балке, солнце стояло уже высоко, воздух в низине был не столько горячим, сколько плотным, влажным, почти ощутимым на коже. Балка встретила их тенью, зеленью и запахом разогретой травы. Сверху доносилось редкое пение птиц, ниже шумел невидимый ручей, и весь пейзаж выглядел удивительно пасторально после городского гама, пыли и суеты.