Страница 38 из 96
— Так, — сказал Мирский, оглядев место. — Хворост. Дрова. Вон там, по склону, ищите сухие ветки и кирпичи со старой кладки — мы мимо проходили. Штук шесть или восемь.
Матросы, ворча и подначивая друг друга, разошлись по леску, и вскоре между деревьями зашуршали тяжелые ботинки, треснули сухие сучья, послышались голоса.
Мирский остался один у выбранной полянки.
Он снял фуражку, вытер лоб платком и присел на корточки, вспоминая выезды на природу с со своей семьёй, вспоминая, что нужен не просто костёр, а хороший, ровный, живой жар, чтобы мясо не горело, а томилось и схватывалось румяной корочкой. Он сложил сначала бересту и тонкие сухие веточки. Сверху прикрыл щепками потолще, оставив между ними зазоры, как если бы строил маленькую деревянную крепость.
Спичка чиркнула о коробок с резким, злым звуком. Первая сломалась. Вторая вспыхнула ровно и сразу. Мирский бережно поднёс её к бересте и сухой траве, прикрыл ладонью от слабого ветерка, и огонёк, сначала дрожащий и почти стыдливый, вдруг ожил, жадно лизнул щепки, побежал по ним тонкими золотыми язычками.
Пламя сперва было невысоким, синим у основания и жёлтым на концах. Даниил чуть наклонился, подул совсем осторожно. Огонь ответил шорохом, вырос, вцепился в сухие ветки, и вскоре над землёй уже стоял маленький рыжий костёр, бодрый и весёлый, с потрескивающими краями и запахом свежего дыма.
— Ну вот, — тихо сказал он сам себе, — тимбилдинг ин процесс…
Во все времена шашлык оставался тем редким блюдом, которое требует времени и внимания. Процесс превращает готовку в ритуал, объединяющий людей. Возле тлеющих углей выстраивается круг, завязываются беседы, рождается особенное настроение, которое не появится в четырех стенах кухни. Сам процесс готовки завораживает, объединяет и создаёт уникальное ощущение хорошей компании, которое недоступно ни одному самому помпезному клубу. Вот и сейчас вокруг странного мичмана начали кучковаться матросы, наблюдая уже без всякого смеха, а с жадным любопытством — что будет дальше.
Пока огонь набирал силу, он принялся готовить мясо. Развернул свёрток, и прохладная, плотная вырезка тускло блеснула в тени. Ножом он нарезал её на крупные, почти одинаковые куски — не слишком мелкие, чтобы не высохли, и не чрезмерно большие, чтобы успели прожариться. Каждый кусок осматривал с вниманием, каким обычно проверяют механизм, который не должен подвести.
Лук почистил быстро, с привычной точностью: срезал шейки, снял сухую шелуху, тихо шуршащую в пальцах, и стал резать тонкими полукольцами. Сок выступал мгновенно, и Мирский, морщась от щиплющего запаха, аккуратно укладывал белые луковые кольца в котёл. Туда же он отправил мясо, посолил крупной солью из маленького свёртка, зачерпнул рукой и перемешал, без церемоний, но аккуратно, чтобы каждую волокнистую ленту обволокло луком и солью.
Зелень рубил почти машинально — не слишком мелко, чтобы не превратить её в кашу, а лишь так, чтобы она отдала мясу свежий аромат. Стебли укропа хрустели под ножом, петрушка источала густой, летний запах, а кинза — резко, весьма дерзко — вспыхивала в воздухе, будто прибавляла к еде какой-то южной или восточной ноты. Мирский перемешал всё ещё раз и оставил настояться.
Когда вернулись матросы, неся охапки хвороста и несколько толстых сухих сучьев, костёр уже весело трещал, а Дэн возился со спицами-шампурами. Он вытер ржавые полосы о траву, потом тщательно протёр их куском ткани и снова поглядел на огонь, оценивая готовность углей.
Нельзя просто бросить мясо в маринаде на огонь и уйти, нужно следить за жаром, переворачивать шампуры, чувствовать момент готовности.
— Сюда давай, — сказал он, принимая из рук матроса кирпичи. — Вот эти — к огню, в сторону, а эти позже.
Дэн снял стесняющий движения китель, засучил рукава рубахи, быстро составил из кирпичей две стенки, обжал ими костёр, заключив угли в каменный плен, вымыл руки и только тогда взялся за мясо.
— Ишь ты, как будто лекарь, — усмехнулся рыжий матрос.
— А как же, — ответил Мирский, нанизывая первый кусок мяса на чугунную спицу. — С продуктами без порядка никак, с грязными руками на ку… в смысле — на камбузе делать нечего, а то вы все тут у меня с животами поляжете.
Он работал спокойно, почти сосредоточенно, и в этом спокойствии было что-то неожиданно убедительное. Мясо нанизывал не плотно, а так, чтобы между кусками оставался небольшой промежуток: огню нужен был доступ со всех сторон. Каждый кусок нанизывал сразу на две спицы, чтобы мясо не крутилось при вращении. Нанизав, укладывал на чистый, мытый камень рядом с костром, чтобы мясо чуть отдохнуло, напитавшись солью и луком. Над костром уже тянулся тонкий, горячий дымок, и если закрыть глаза, можно было подумать, будто где-то неподалёку готовят ужин в каком-нибудь трактире или на летней кухне.
Пока мясо мариновалось, Мирский ещё раз поправил дрова, дождался, когда пламя осядет и превратится в ровные угли, после чего осторожно раздвинул жар, взял первый шампур, поднёс к углям и начал медленно поворачивать, внимательно наблюдая, как мясо меняет цвет. Сначала оно лишь чуть побледнело по краям, затем тонкая кожица схватилась, пошла румянцем, выступили капли жира, и они, падая на угли, шипели коротко и сердито, поднимая вверх ароматный дым.
Матросы постепенно затихли. Даже самые шумные присели на траву и смотрели, как мичман превращает груду мяса, лука и дыма в нечто почти праздничное. И в этом молчании было больше уважения, чем в любой строевой муштре.
— Не подпускать жар слишком близко, — тихо прокомментировал Даниил больше себе, чем остальным. — Иначе сгорит снаружи, а внутри останется сырым.
Он повернул шампур на четверть оборота, потом ещё на четверть, добиваясь, чтобы жар ложился ровно со всех сторон. Где нужно — он отводил шампур выше, где нужно — ниже, подбирая расстояние так же точно, как рулевой подбирает курс по ветру. Мясо отвечало ему благодарно: румянилось, источало сок, становилось тяжёлым, ароматным, живым.
И вдруг Мирский поймал себя на том, что улыбается.
Не потому, что удачно вышло. Не потому, что он изобрёл что-то забавное. А потому, что вот сейчас, в этой балке, в дыму, среди хвороста, матросских голосов и июльского зноя, всё вдруг оказалось на своём месте. Матросы не разбредались по городу. Не задирали прохожих. Не искали неприятностей. Они сидели вокруг огня, ждали еды и, кажется, впервые смотрели на него не как на салагу, а как на человека, который знает, что делает.