Страница 51 из 63
Глава 26
Ульяна в Лувре, за полчаса до отключения света.Атмосфера в Лувре после закрытия – это нечто особенное. Воздух густой, пропитанный тысячелетней пылью и вечностью. Огромные залы замирают, огромные картины смотрят на тебя сквозь полумрак, и кажется, что каждый мраморный божок вот-вот оживет. Я делаю шаг внутрь, и массивные двери за нами тихонько щелкают, отрезая нас от внешнего мира.
Директор, крутится вокруг меня, как мотылек вокруг лампы. Его очки с толстыми стеклами придают ему вид совы, но в глазах пляшут чертенята. Он что-то говорит, слова тут же переводятся в моем ухе через миниатюрный наушник.
— Мадемуазель, я покажу вам все тайные места в музее, — мурлычет он, и переводчик передает его интонацию почти без искажений. — Места, куда не ступает нога обычного посетителя. Неожиданные ракурсы, скрытые комнаты… Мы будем совсем одни…
Я мысленно закатываю глаза.
«Сначала покажи яйца, придурок, — думаю я, прижимая сумку с фальшивыми яйцами к себе. — Я и так терпела, как ты лапал меня в ресторане. Ещё одно прикосновение — и я засуну тебе в ухо твой переводчик».
Он снова подходит слишком близко. Я чувствую его дыхание на своей шее — смесь чеснока и красного вина.
— Я так вами восхищаюсь, мадемуазель, — гудит он через переводчик, и его глаза закрываются, как будто он готов к святому обряду. Тянет ко мне руки, пальцы дрожат от возбуждения. А затем этот хрыч выпячивает губёхи, как слепой к цветку.
Я морщусь и делаю шаг назад. Он промахивается и чуть не падает, хватаясь за раму какой-то картины. Картина угрожающе наклоняется, но удерживается.
— Мисье, — говорю я самым милым голосом, который могу изобразить, — я польщена, но давайте не будем ускорять процесс нашего знакомства. Я всё же приличная девушка. Лучше покажите мне ваш музей. Вы обещали — я в предвкушении. Так люблю искусство!
Он грустно улыбается, поправляет галстук и что-то бормочет по-французски. Переводчик услужливо выдаёт:
— Простите мне мою спешку, мадемуазель. Идёмте, я покажу вам самое сокровище Лувра и расскажу его историю с начала до конца.
Мы идём по длинным галереям. Директор разглагольствует о том, сколько лет каждой картине, какие короли их заказывали и как их перевозили через Альпы. Я киваю, поддакиваю, но на самом деле считаю шаги до витрины с яйцами Фаберже. В голове я уже прокручиваю план: Стас и Димыч должны вырубить свет ровно через полчаса. У меня будет совсем мало времени, чтобы подменить яйца. Потом — бежать.
Я оглядываюсь по сторонам. Вон галерея, ведущая к выходу. Вон неприметная дверь — наверное, пожарная лестница. Вон ниша, где можно спрятаться, если кто-то пойдёт. Я запоминаю каждый поворот, каждую тень. Это как игра в прятки, только на кону — тюрьма.
— А вот здесь, — говорит директор, останавливаясь перед огромным полотном, — изображена коронация Наполеона. Заметьте, как художник передал свет…
— Очень красиво, — прерываю я. — А где яйца Фаберже? Я так хочу их увидеть.
Он улыбается, довольный, что я проявила интерес.
— О, это моё любимое сокровище. Идёмте, я проведу вас в самый охраняемый зал.
Мы идём ещё минуты три. Наконец он останавливается перед стеклянной витриной.
— …и эти яйца Фаберже были подарены императрице Александре Федоровне в 1895 году, – говорит директор, останавливаясь перед стеклянной витриной. — Яйцо «Курочка Ряба». — шутит он и сам смеётся над своей шуткой.
Внутри горит мягкий желтый свет, и яйца сияют как солнце. Мое сердце бьется быстрее. Я подхожу ближе, делаю восхищённое лицо.
— Можно поближе? Я хочу рассмотреть узор.
Он кивает, достаёт ключ и открывает витрину. Я наклоняюсь, чувствуя, как его плечо касается моей спины. Он снова пытается меня приобнять.
И тут — бах! Свет гаснет. Весь зал погружается в кромешную тьму.
— Mon Dieu! — кричит директор. — Что случилось?
— Не знаю, — говорю я, быстро вытаскивая фальшивки. — Наверное, пробки. Просто сбой в электросети. Давайте не паниковать.
В темноте я меняю яйца. Настоящее — в сумку, фальшивые — на подушку. Мои пальцы дрожат, но я делаю всё быстро. Слышу, как директор панически шарит руками.
В голове я уже смеюсь – Стас и Димыч точно сейчас радуются, как маленькие дети, которые сломали лампу в школе.
— Мадемуазель, где вы? — кричит директор, его голос звучит уже совсем панически. — Не уходите!
— Я здесь, мисье, — отзываюсь я, делая шаг в сторону. — Держитесь за витрину, я попробую найти выход.
— Нет, не уходите! Тут может быть опасно! Я сейчас кого-нибудь позову, мы во всём разберёмся.
Я уже иду по залу, стараясь не ничего не задевать. В голове у меня смех и паника одновременно.
«Спасибо, Стасик, спасибо, Димыч. Вырубили свет во всём Лувре — надеюсь, вас не поймали».
Директор в темноте продолжает кричать что-то по-французски, но я уже не слушаю. Я иду к служебному выходу, который запомнила. В темноте я натыкаюсь на какую-то статую, чуть не падаю, но удерживаюсь. Где-то далеко слышу какую-то сирену, хорошо если это просто скорая помощь и кому-то поплохело. Пора валить.
Я выскальзываю в коридор, потом на лестницу. Сердце колотится туц-туц-туц. В сумке яйца, которые стоят миллионы. А в ушах всё ещё звучит голос директора:
«Я так вами восхищаюсь…»
«Взаимно, мисье, — думаю я. — Взаимно. Особенно твоей коллекцией яиц».
Я вылетаю из служебного входа, как пробка из бутылки. За спиной гулко хлопает тяжёлая дверь, и я оказываюсь в ночном Париже. Воздух холодный, влажный, пахнет рекой и мокрым асфальтом. Где-то вдалеке воет сирена, но, кажется, не сюда. Пока не сюда.
Прижимаюсь спиной к стене и оглядываюсь. Тёмный переулок, редкие фонари, ни души. В окнах соседних зданий мелькают тени, и я на секунду представляю, как там, даже не подозревают, что мимо их дома крадётся девушка с яйцом Фаберже под мышкой.
Я сжимаю сумку крепче. Внутри — та самая «Курочка Ряба», которая стоит больше, чем весь этот квартал. Сердце колотится где-то в горле. Я иду вдоль стены, стараясь ступать бесшумно, как партизан. Получается плохо: мои каблуки цокают по камню так, что кажется, будто я отбиваю чечётку.