Страница 48 из 63
Я не отвожу взгляда. Наоборот, медленно, соблазнительно накручиваю прядь волос на палец. Уголки моих губ приподнимаются в лёгкой, многообещающей улыбке. Его брови слегка ползут вверх. Он определённо заинтересован.
Я мысленно хмыкаю сама себе.
«Мужики, — думаю я с сарказмом. — Одним словом, мужики. Стоит только надеть юбку покороче и вырез поглубже — и всё, дело сделано. Хоть директор Лувра, хоть президент Франции, хоть Папа Римский. Все одинаковые. Всё у них работает по одной схеме в штанах».
Я отворачиваюсь от него, делая вид, что снова увлечена картиной. Пусть думает, что я его не заметила. Пусть сам подойдёт. Пусть заинтересуется. Мужчины любят охотиться. А я сегодня — дичь, которая сама хочет, чтобы её поймали.
За спиной слышу шаги и улыбаюсь шире, но продолжаю смотреть на мазню.
Чувствую, как сердце колотится где-то в горле. Не от волнения — от азарта. Всё идёт по плану, он подошёл. Теперь главное — не облажаться.
За спиной раздаётся что-то на французском. Быстрое, певучее, с этими их «р» и «ж» — я не понимаю ни единого слова. Кажется, он сказал что-то вроде «трэ жоли, нэ па?» или «бонжур, мадмуазель». Может, он спросил, как пройти в библиотеку. Может, признался в любви. Хрен их разберёшь.
Я медленно поворачиваюсь, хлопаю ресницами, изображая полное непонимание. На лице — смесь наивности и лёгкого восхищения. Как будто я только что увидела Эйфелеву башню впервые в жизни.
— Простите? — говорю я невинно, пожимаю плечами. — Я не говорю по-французски, совсем.
Он смотрит на меня, потом понимающе кивает, достаёт телефон из кармана пиджака. Быстро что-то набирает, тычет в экран. Через секунду оттуда раздаётся механический голос:
— Красиво, не правда ли?
Он указывает на картину. На эту самую мазню, которую я минут пять назад чуть не обозвала помойкой. Надо держать лицо.
Я улыбаюсь — кокетливо, тепло, с лёгким прищуром. Строю глазки. Накручиваю волос на палец. Всё оружие в ход.
— Да, — говорю я мягко, — за душу цепляет. Это вы рисовали?
Он на мгновение замирает. Потом начинает смеяться — искренне, от души. В уголках глаз собираются морщинки. Телефон через секунду снова пищит.
Он на мгновение замирает. Потом начинает смеяться — искренне, от души. В уголках глаз собираются морщинки. Телефон снова пищит.
— А вы с юмором, — говорит он через переводчик, и в его глазах вспыхивает что-то живое. — Люблю, когда девушки умеют шутить. А не стоят как инфузория туфелька с открытым ртом.
«Инфузория туфелька! — прыскаю от смеха. — Он реально это сказал? Этот старый француз только что сравнил туристок с инфузориями. Мне он уже нравится. Жаль, что я его буду обкрадывать».
Он протягивает мне руку. Сухую, холёную, с дорогими часами на запястье.
— Меня зовут Лоран, — произносит он, и переводчик услужливо повторяет. — Лоран Деверо.
Я улыбаюсь шире и тяну ему руку. Моя ладонь в его ладони — мягкая, тёплая, чуть влажная от волнения, которое я тщательно прячу.
— Очень приятно, месье Деверо, — говорю я, и в моём голосе столько сахара, что можно чай заваривать. — Меня зовут… Глафира Патрикеевна.
Телефон переводит. Лоран моргает. Потом снова смеётся — на этот раз громче. Он качает головой, поднимает руки, как будто сдаётся.
— Глафира Патрикеевна? — повторяет он через переводчик, и в механическом голосе чудится издевка. — Это самое русское имя, которое я слышал в жизни. Звучит как название зимнего шторма.
Я пожимаю плечами, изображая скромность.
— У нас, русских, либо Глафира, либо Анфиса, — говорю я с наигранной серьёзностью. — Середины нет.
Лоран кивает, будто с понимающим видом. Потом делает шаг ближе. От него пахнет дорогим парфюмом — сандал, кожа, что-то цитрусовое. И ещё чуть-чуть вином, кажись дедуля принял для храбрости.
— Глафира Патрикеевна, — произносит он медленно, как будто смакует каждое слово. — Вы впервые в Лувре?
— Впервые, — признаюсь я. — И, честно говоря, я немного потерялась. Я шла к яйцам… то есть к Фаберже. Это моя мечта. Увидеть настоящие императорские яйца.
Я запинаюсь, поправляюсь, но не слишком сильно. Пусть думает, что я просто восторженная туристка. Дурочка с большими глазами и короткой юбкой.
Лоран смотрит на меня внимательно. Слишком внимательно. Секунду мне кажется, что он видит меня насквозь. Что он понимает — я не Глафира, не туристка, не наивная дурочка. Но потом его взгляд смягчается, и он улыбается.
— Я могу вам показать, — говорит он. — Экспозиция яиц — моя гордость. Я лично курировал её.
Мысленно вскидываю руки вверх и делаю победный танец. Внутри всё ликует. Но снаружи я только скромно опускаю глаза и тихо говорю:
— Это было бы… незабываемо, месье Деверо.
Он смотрит на меня ещё секунду. Потом кивает и делает приглашающий жест в сторону зала.
— Пойдёмте, Глафира Патрикеевна. Я покажу вам настоящие сокровища.
Мы топаем через залы, и я чувствую себя королевой. Лоран шагает рядом, чуть склонив голову в мою сторону, и что-то говорит — тихо, на французском, но я улавливаю интонации. Он явно доволен собой. Ещё бы — идёт по собственному музею с молодой русской красоткой в коротком платье. Наверняка уже представляет, как будет хвастаться перед коллегами. Я улыбаюсь и киваю, как будто понимаю каждое его слово. А сама в это время считаю шаги до зала с яйцами. Пятьдесят метров. Сорок. Тридцать. Витрина уже видна вдалеке, под этим дурацким куполом.
И тут — как назло — откуда-то выскакивает какой-то мужчина в строгом костюме. Лет сорока, лысеющий, с папкой в руках. Он что-то быстро говорит Лорану, тычет пальцем в бумаги, машет руками. Лицо у него — как у человека, который случайно сжёг документы.
Лоран хмурится. Поворачивается ко мне, и в его глазах — искреннее сожаление.
— Прошу прощения, мадемуазель, — говорит он через переводчик, и механический голос звучит виновато. — Я вынужден вас ненадолго покинуть. Это срочно. Давайте я попрошу кого-нибудь показать вам коллекцию Фаберже.
Я мысленно закатываю глаза: