Яичный переполох, моя прелесть!

Глава 24

Ульяна.

На заднем сиденье арендованной машины, прилипаю к кожаному креслу, которое, кажется, видело ещё Наполеона. За окном — вечерний Париж, огни, туристы, романтика, етит её мать. А у меня в голове — только план, цифры и эти два придурка на передних сиденьях, которые уже достали меня своей ревностью.

Поправляю короткое чёрное платье с глубоким декольте, одёргиваю подол, который и так еле прикрывает всё, что нужно, и глубоко вздыхаю.

— Значит так, повторим план, — начинаю я деловым тоном, глядя на их напряжённые затылки. — Я сейчас иду на выставку. Там знакомлюсь с этим хмырём — директором. Строю ему глазки, улыбаюсь, смеюсь над его тупыми шутками про искусство. Он приглашает меня в ресторан. Там я его соблазняю…

— И как ты его будешь соблазнять?! — перебивает меня Стас, резко оборачиваясь. Его лицо перекошено от ревности, глаза мечут молнии. — Платье можно было и подлиннее надеть! Ты вообще себя видела? Это же не платье, это… это неприлично!

Дима тут же ему поддакивает, тоже разворачиваясь ко мне:

— Вот именно! Нарядилась как шаболда! Ты чего, хочешь, чтобы он тебя сразу в номер потащил?

Я смотрю на них обоих, хлопаю ресницами, изображая наивность, и потом закатываю глаза так сильно, что почти вижу свой мозг.

— Мне что, в бабкину пижаму надо было одеться? — спрашиваю с ядовитой вежливостью. — В халате с цветочками, тапочках и с бигудями? Вы вообще знаете главный принцип соблазнения?

Они молчат, смотрят на меня как два побитых пса.

— Правильно! — я поднимаю палец вверх. — Правильно подобранная одежда! Огромный вырез, короткая юбка, туфли на каблуках. Всё это вместе создаёт образ доступной, но загадочной женщины. Мужчины на такое ведутся, как мотыльки на свет. Даже старые директора музеев.

Дима сжимает кулаки и смотрит в окно.

— Если этот старпёр будет к тебе приставать, — говорит он мрачно, — я его замочу.

— А я помогу, — подхватывает Стас, и в его голосе столько решимости, что я почти верю, что они реально пойдут убивать директора Лувра.

Я тяжело вздыхаю, откидываюсь на спинку сиденья и массирую виски.

— Так, всё, хватит. Возвращаемся к плану. Мы с ним в ресторане. Я умоляю его показать мне весь Лувр. Говорю, что я страстная поклонница искусства, что мечтала об этом всю жизнь, что это мой самый сокровенный сон, бла-бла... Он соглашается и мы едем в музей. Когда мы будем внутри — вы в это время вырубаете электричество.

— Каким образом? — перебивает Дима, поворачиваясь ко мне с скептическим лицом.

Я пожимаю плечами.

— Не знаю. Это ваша часть плана. Найдите щиток, перережьте провода, устройте короткое замыкание. Или вызовите пришельцев. Вы же мужчины, в конце концов!

Стас хмыкает, качает головой и смотрит на меня с недоверием.

— Слушайте, может, ну всё это на хер? — говорит он устало. — Пока не поздно. Пока мы ещё в машине, а не в наручниках.

Я не выдерживаю. Открываю дверь и вылезаю из машины. Вечерний воздух Парижа бьёт в лицо, свежий, прохладный, с запахом кофе и чьих-то тошнотворных духов. Оборачиваюсь к ним, стоя на тротуаре в своём коротком платье с сумкой в руках где лежат поддельные яички, и смотрю на них в упор.

— Не знаю, как вам, — говорю я тихо, чтобы никто не услышал, но твёрдо, — а мне нужны деньги. Очень нужны. И знаете что? После этого дела я наконец-то выберу кого-то из вас.

Они замирают. Смотрят на меня, не мигая.

— Я определилась, — добавляю я, и, не давая им сказать ни слова, разворачиваюсь и иду в сторону Лувра, цокая каблуками по мостовой.

Позади слышу, как открываются двери машины и оба выскакивают следом.

— Уля, подожди! Ты что имела в виду?! — орёт Стас. — Это буду я?

— Кого ты выбрала?! — вторит Дима.

Я не оборачиваюсь. Только улыбаюсь сама себе и иду вперёд, к огням Лувра, где уже начинается моя большая игра.

Стою значит посреди зала, в котором, кажется, собралась половина Парижа. Народу — тьма. Туристы с селфи-палками, какие-то важные дамы в мехах, студенты с блокнотами, пара японцев, которые фотографируют вообще всё, включая потолок и собственные ноги. А я стою перед какой-то мазнёй, которая называется «шедевром мировой живописи», и делаю вид, что я в полном восторге. Хотя на самом деле я вижу просто размазанные пятна — то ли закат, то ли лошадь, то ли просто кто-то пролил краску и решил, что это искусство.

— Ооо, какая глубина, какая экспрессия, — шепчу я, склонив голову набок, как будто понимаю хоть что-то. — Прямо душа замирает от такого количества красок.

На самом деле я смотрю не на картину. Глазами я шарю по залу, по углам, по витринам, за стёклами которых спрятаны настоящие сокровища. Мне нужны яйца. Фаберже. Те самые, за которыми мы приехали.

Скольжу взглядом по толпе, по колоннам, по переходам. И вдруг замечаю их. Через два зала, под огромным стеклянным куполом, в отдельной витрине с мягкой подсветкой. Они стоят там — на специальных подставках, блестящие, золотые, с эмалью и драгоценными камнями. Как будто ждут меня.

Я мысленно улыбаюсь и чуть не пускаю слюну прямо на паркет Лувра.

«Вот они, мои родненькие пусички, — говорю я себе под нос, облизывая губы. — Красавцы мои и главное настоящие. Скоро вы будете моими, мои прелести».

Я уже представляю, как они окажутся в моих руках, как я их аккуратно перекладываю в портфель, как я сваливаю из Парижа с миллионами. Сладкая, тягучая картина в моей голове.

Но тут мой взгляд переключается. В другом конце зала, возле той самой витрины с яйцами, стоит он. Директор Лувра. Я узнала его по фотографиям из интернета — сухопарый мужчина лет шестидесяти, седые волосы, очки в золотой оправе, строгий костюм. Его окружает стайка каких-то важных людей — мужчины в галстуках, женщины в дорогих платьях. Он что-то говорит, жестикулирует, улыбается. А потом вдруг поворачивает голову и смотрит прямо на меня.

Наши глаза встречаются через весь зал. Я вижу, как он замолкает. Как его взгляд скользит по моему лицу, по шее, по декольте. Он смотрит на меня не как на посетительницу музея. Он смотрит на меня как мужчина.