Страница 10 из 63
Глава 6
Стасян.Рыжая бестия соскакивает с пуфика — грация, будто у пантеры перед прыжком, — и неспешно плывёт ко мне, покачивая бёдрами. Мурлычет, как кошка, что сметану стащила:
— Слышь, Стасик, ты вроде не такой, как твой братец, — она кладёт ладони мне на плечи, обходит кругом, оценивающе так, будто товар приценивает. — Так что тебе по-свойски шепну, где ваши яички припрятаны.
Стасик… Блять, терпеть не могу, когда имя так перекручивают. Но из её уст оно звучит так, что по хребту жар бежит, а внутри всё в узел стягивается — и это точно не от нервов.
Я хватаю её за запястье — резко, но тут же пальцы смягчаю, провожу по тонкой коже, будто проверяю, настоящая ли.
— Ладно, красотка, — шепчу и провожу большим пальцем по её скуле, чуть задерживаясь у уголка губ. Затем тяну её к себе так, что она грудью в меня врезается, и усмехаюсь:
— Не тяни резину, рыжик. Где они? Шепни на ухо — я за такие секреты тебе даже «спасибо» скажу. По-особенному.
Она ухмыляется — хитро, с огоньком, и кончиками пальцев тоже касается моих губ. Голос — мёд с перцем, сладкий, но с остринкой:
— Я даже покажу… но сначала расценку обсудим. Или, скажем, бартер.
Не успеваю и слова вставить, как она вскидывает бровь, подаётся вперёд — и впивается в губы так, будто хочет вытрясти из меня все секреты разом. А я… я только крепче прижимаю её к себе, чувствуя, как под тонкой тканью рубашки бьётся её сердце — быстро, в такт моему, будто мы уже в одной игре, просто ещё не выучили все правила.
Она целует всё яростнее, будто хочет не губы, а душу из меня высосать. Ещё пара секунд — и у меня тормоза окончательно сорвёт, а тело само решит, что пора переходить к делу. Её шаловливые ручонки щёлкают пуговицы на рубахе, как будто это не одежда, а кодовый замок, который надо вскрыть за десять секунд.
Через секунду её прохладные пальцы ныряют под ткань, скользят по коже — и у меня воздух в лёгких кончается. На секунду отстраняюсь, чтобы глотнуть кислорода и прочистить голову…
Блять! Лучше бы я этого не делал!
— Хочешь знать, где ваши с братцем яйца? — шепчет она прямо в губы, и от этого шёпота по спине не мурашки — а будто раскалённые иголки бегут.
— Где?! — хриплю, и сам себя ненавижу: голос сорвался, как у пацана, который первый раз в разборке участвует.
И тут — бац! Полный провал, мать его за ногу!
Рыжая резко вскидывает колено — и хрясь! — прямо туда, где у любого мужика самое уязвимое место. Удар такой, что перед глазами искры сыплются, колени подгибаются, будто из них кости вынули, а в ушах звенит так, будто рядом гранату рванули.
— Ваши с братцем яйца, вот они, тут! — хохочет она, глядя, как я сгибаюсь пополам, и в глазах у неё пляшут бесовские огоньки. — Не на кладбище, не в тайнике, не в банковской ячейке, а прямо у тебя под носом! Ну что, крутой, теперь понял, с кем связался?!
Я стискиваю зубы так, что, кажется, эмаль треснет, чтобы не выдать такой поток ругани, от которого даже бывалые братки покраснели бы. Сквозь боль выдавливаю:
— Ты… да ты… — кашляю, пытаюсь выпрямиться, но тело не слушается, предательски дрожит. — Я тебя сейчас урою, собака ты рыжая!
Лицо у меня перекашивается — будто сейчас стену лбом прошибу, кирпичи в пыль пущу. Рыжая мигом затыкается, чует, что не на того нарвалась: глазки забегали, как у шавки, которая хозяйский ботинок сгрызла и теперь ждёт, когда прилетит по загривку.
— Эй, братан, не кипишись, не надо тут бурю поднимать! — тараторит она, пятясь, пока я к ней пру, перекошенный от злости, будто мне не красную тряпку показали, а прямо в душу плюнули. — Дыши ровнее. Вдох-выдох вдох-выдох, как на йоге для нервных учат.
— Зря ты эту комедию ломанула, — рычу так, что зубы скрипят, будто по асфальту ботинком волоку. — совсем крышу снесло? У тебя в башке вообще предохранители есть, или там сквозняк гуляет?
— Стасик, не рви жилы, нервные клетки не восстанавливаются! — швыряет в меня подушку, та хлюпает мне по лицу, а рыжая срывается с места, будто за ней свора псов с цепями гонится. — На помощь! Митя-я-я выручай, твой брат меня убить хочет! А у меня на выходные маникюр записан, его нельзя пропускать, это святое.
Рыжая вылетает в коридор, я за ней — уже почти хватаю за рукав, а она резко разворачивается и толкает меня так, что я чуть не валюсь на бок, будто подсечку на ковре сделали. От неожиданности шатаюсь, а эта бестия, не теряя ни секунды, плюхается аппетитной пятой точкой на перила и съезжает вниз с воплями:
— Макеев, твой брат хотел меня в кровать затащить и там по-своему разобраться, изнасиловать!
Тут у меня окончательно крышу сносит, в глазах темнеет от ярости, будто кто-то свет вырубил. Внизу её ловит Димыч, а она тут же устраивает целый спектакль — глаза огромные, слёзы ручьём, руки трясутся, будто её не в доме, а на очной ставке допрашивают, и в стакан с водой смотреть страшно — так дрожит.
— Ты чего на него прёшь, как танк без тормозов? — горлопанит брат.
— Я тебе сейчас покажу износилование! — ору так, что люстра в гостиной подрагивает. — Сучара, дай мне её сюда Димыч, я ей сейчас всё объясню!
Она прячется за Димыча, будто он бронежилет, и снова ревёт — да так натурально, что даже соседский кот бы поверил.
— Митя, он же маньяк! — всхлипывает, тыча в меня дрожащим пальцем. — Я ему сказала: «Не надо мне твоих нежностей» А он… он… — делает драматическую паузу, шмыгает носом, — …он на меня с кулаками! У меня теперь синяк будет, как от кастета! Вот, смотри, Митенька! — она тычет Димычу в предплечье, будто это доказательство века.
— Да какой, к чёрту, кастет?! — рявкаю, уже не сдерживаясь.
— Стасян, ты совсем с катушек слетел? — Димыч смотри на меня с ошарашеными глазами. — Тебе левых баб из ночных клубов мало, ты решил эту отшпилить?
— Да, блять, кого ты слушаешь!? Она сама ко мне первая целоваться полезла!По яйцам пизданула, до сих пор искры перед глазами сыпятся, будто фейерверк запустили прямо в черепной коробке, — хватаюсь за пах, который всё ещё ноет от её удара. — Димыч, отойди, я с ней сейчас разберусь как следует, она не только скажет где яйца заныкала, но и все свои тёмные делишки выложит, вплоть до того, как в детстве конфеты из вазы тырила!
Делаю шаг вперёд, пытаюсь её из-за Димыча выцепить, пальцы уже сами в крюки сгибаются, хочется схватить её и тряхнуть, чтобы вся дурь вылетела. Она снова ревёт — и так натурально, что даже я на секунду сомневаюсь: а вдруг и правда я тут злодей?
— Спасите! Он мне сейчас язык вырвет, чтобы я правду не рассказала!