Страница 11 из 63
— Ну всё, — ору на весь дом от злости как бешеный пёс, снова делаю выпад и пытаюсь её схватить. — теперь точно тебе язык вырву, чтобы не втирала тут, того чего не было!
— Вот видишь, Митенька? — снова заливается слезами она, но в уголках глаз мелькает хитрый огонёк. — Твой брат расчленитель!
— Да хватит, оба! — гаркает Димыч так, что стены вздрагивают, и сам выглядит так, будто сейчас либо кого-то ударит, либо сядет и заплачет от безысходности. — Ты, — тычет пальцем в рыжую, — марш в гостевую комнату, и чтобы до утра ни звука от тебя не было! — он бесцеремонно хватает её за запястье — не грубо, но так, что спорить бесполезно, и подталкивает к лестнице, будто груз с плеч скидывает. — А ты, — поворачивается ко мне. — остынь, пока я сам тебе подзатыльник не отвесил!
Рыжая на секунду замирает, потом вдруг хитро щурится, наклоняется к Димычу и шепчет так, чтобы я точно услышал:
— А если этот маньячелло, ко мне в комнату ворвётся? Твоя комната рядом, если что, имей ввиду, я буду звать тебя на помощь.
— Иди уже, — отрезает Димыч, и в его голосе столько стали, что она тут же выпрямляется и делает вид, что вообще была в этом мини спектакле ни при чём. — Шагом марш. И без импровизаций.
Она вздыхает, будто весь мир её обидел, и медленно тащится к лестнице, но на середине пути оборачивается, подмигивает мне и шепчет одними губами:
— Спокойной ночи, маньячелло. Если вдруг приснится кошмар — я рядом. Буду тихо сидеть в углу и хихикать.
И с этим она скрывается за поворотом, а из коридора доносится её тихий смешок — будто чёртик в коробке щёлкнул.
Я морщусь — в паху до сих пор ноет так, будто меня не коленом стукнули, а кувалдой приложили. Хватаю бутылку коньяка, наливаю полстакана, не глядя, и опрокидываю в себя. Жжёт, как надо, — хоть какая-то боль перебивает ту, что ниже пояса. Плюхаюсь на диван, откидываюсь на спинку и закрываю глаза, чтобы отдышаться от этого мини рыжего апокалипсиса.
Димыч смотрит на меня и вдруг начинает ржать — не зло, а так, по-братски, когда понимаешь, что ситуация настолько дикая, что остаётся только смеяться.
— Ну что, братан, — сквозь смех выдавливает он, — я же тебя предупреждал: эта девчонка — не куклы из ночных клубов, с ними хоть понятно, кто чего хочет. С этой даже братки бы не связались — сразу бы сдались.
Я кошусь на него, пальцы сами в кулаки сжимаются, но сил злиться уже нет — только усталость накатывает.
— Да понял я, понял, — рычу, потирая пах и кривясь от очередного прострела боли. — Если после её удара у меня теперь по мужской части всё отсохнет — я её реально трахну, а потом закопаю и памятник сверху поставлю, чтобы все помнили: не лезь к рыжим, если нервы дороги.
Димыч вытирает слёзы от смеха, качает головой:
— Ладно, ладно, остынь. Сейчас посидишь, выдохнешь. А завтра продолжим разбор полётов, может за ночь она одумается и вернёт яйца. Только больше без самодеятельности, договорились?
Я только фыркаю в ответ, делаю ещё один большой глоток и бурчу себе под нос:
— Договорились. Но если она завтра опять начнёт свои фокусы показывать... — немного остыв, усмехаюсь и кидаю небрежно: — Но она ничё такая, аппетитная. Буфера что надо, задница сочная. Не то что эти гламурные вешалки, у которых рёбра через кожу просвечивают. Только с характером — будто её не в семье растили, а в спецназе дрессировали.
Димыч приподнимает бровь, чуть наклоняет голову, будто взвешивает мои слова, и выдаёт:
— Тоже её заценил?
Я кошусь на него, прищуриваюсь. Опять эта его манера — ни слова лишнего, а ты уже чувствуешь, что тут подвох.
— Опять двадцать пять, — фыркаю я, постукивая стаканом по подлокотнику дивана. — только не говори, что ты тоже на неё клюнул.
Димыч ничего не отвечает. Просто смотрит, чуть улыбается уголком рта — и эта его тишина говорит больше любых слов.
А я снова делаю глоток, откидываюсь на спинку дивана и думаю:
«Что-то мне подсказывает, братец, что нам с тобой не только яйца делить придётся, но и этого рыжика. И вот это уже реально проблема. Будто впереди ещё не один такой цирк будет».