Страница 34 из 37
Глава 21
Глава 21
Три года спустя
Андрей
Смена кончается в восемь утра.
Я сдаю ключи сменщику, двадцатитрёхлетнему парню с серьгой в ухе, который называет меня «дед». Расписываюсь в журнале. Снимаю чёрную куртку с нашивкой «Охрана» и вешаю в шкафчик.
Форма. Опять форма. Только нашивка чужая, и ни одной звезды.
Ночной сторож на складе стройматериалов в Сормове. Двенадцать часов в будке у шлагбаума, с обогревателем и чайником. Проверять накладные у фур и обходить территорию каждые два часа. С моей ногой обход занимает сорок минут.
Больше никуда не взяли. С судимостью по мошенничеству, без звания, в пятьдесят лет, с тростью. Я ходил по кадровым агентствам два месяца. На меня смотрели, как на прокажённого. Одна девица в очках так и сказала, не поднимая глаз от компьютера: «Андрей Викторович, вы же понимаете. Кто вас возьмёт?»
Склад взял. Хозяин — бывший прапорщик. Посмотрел на меня, хмыкнул и сказал: «Генерал, значит. Ну-ну. Шлагбаум поднимать умеешь?»
До дома я еду на двух автобусах. Выхожу в Верхних Печёрах, иду к матери.
К матери. Больше мне идти некуда.
Я вышел по УДО в марте. Отсидел три года и три месяца, считая СИЗО. В колонии под Дзержинском, в двадцати километрах от того самого склада. Там это знали. Там всё знают. Меня звали «Орденоносец». С первой недели. И смеялись.
Ко мне за три года приезжала одна мать. Каждый месяц. С сумками, на электричке, на своих семидесятилетних ногах. Больше никто. Ни разу.
Мать открывает дверь, ещё в халате.
— Пришёл? Садись, каша стынет. Опять небритый. Как бомж.
Каша пересолена. Мать уже не чувствует соли.
Она садится напротив и смотрит, как я ем. Как каждое утро.
— Вот Жанночка тебя довела, — говорит она. — Вот тебе и Жанночка. На суде-то как расписывала… А Наташа бы тебя не бросила. Никогда бы не бросила.
Я молчу.
Наташа не бросала. Это я.
В воскресенье я еду в Балахну.
Долго собирался. С марта. Купил на рынке детям подарки на то, что осталось от зарплаты после алиментов.
Жанна живёт в частном доме своей матери, на окраине. Зелёный забор, из профлиста. У ворот стоит машина.
Я звоню в калитку.
Жанна выходит на крыльцо. Я её не сразу узнаю. Похудела, нарощенные ресницы, светлые волосы. В ярком спортивном костюме. И смотрит на меня так, будто на пороге бродячая собака.
— Чего припёрся?
— Жанна… Я к детям. На полчаса. Подарки привёз.
Она спускается к калитке. Не открывает. Смотрит на пакеты у меня в руках. На трость и на мою куртку.
И смеётся.
— Подарки, — говорит Жанна. — Андрей, ты алименты с зарплаты сторожа платишь такие, что мне на них Соне раз в месяц кроссовки не купить. А ты подарки привёз.
Из дома на крыльцо выходит мужик. Крепкий, лысоватый, в майке. На руках у него мой младший сын.
— Жан, это кто?
— Никто, Виталь, — отвечает Жанна, не оборачиваясь. — Иди в дом.
Андрюша-младший смотрит на меня с рук этого Виталика. Светлые волосы, серьёзные глаза. На подбородке, чуть левее середины, — ямочка.
Моя ямочка.
— Андрюша, — говорю я через забор. — Андрюша, это папа.
Мальчик отворачивается и прячет лицо у Виталика на шее.
— Папа, — говорит он в эту шею. — Пап, пошли в дом.
Виталик уносит его, не глядя на меня.
На крыльцо выглядывает Соня. Длинноногая, в шортах. Видит меня и замирает. И вежливо, как взрослая, говорит:
— Здравствуйте, Андрей Викторович.
И уходит в дом. Её так научили.
Последним выходит Даня. Ему семнадцать, он выше меня на полголовы. Мой рост, мои плечи, моё лицо в семнадцать. Он встаёт на крыльце, скрестив руки. Смотрит на меня сверху вниз.
— Даня, — говорю я. — Сынок. Я наушники тебе…
— А ты кто? — говорит мой сын.
Спокойно. Без злости. Будто спрашивает дорогу.
— Меня в школе три года «сыном зэка» звали. Спасибо, пап. Езжай отсюда.
И уходит в дом, хлопнув дверью.
Жанна стоит у калитки. Облокачивается на неё, достаёт телефон, что-то в нём листает. Будто меня тут уже нет.
— Жанна, — говорю я. — Мы девятнадцать лет… Четверо детей…
Она поднимает на меня глаза. Холодные. Совершенно чужие.
— Ты мне девятнадцать лет говорил: «Потерпи». — Она убирает телефон. — Помнишь? «Потерпи, котик, скоро всё решу». Вот и терпи теперь, Андрюш. Сам.
Она забирает у меня из рук пакет с куклой. Смотрит внутрь. Хмыкает.
— Соне десять. Она в куклы не играет. Ты даже этого не знаешь.
Пакет возвращается мне в руки.
— Ещё раз приедешь — Виталик тебя проводит. До автобуса. — Она поворачивается к дому. — И не звони. Деньги — на карту. Остальное нам от тебя не нужно.
Калитка из профлиста закрывается у меня перед носом. Щёлкает замок.
Я стою на пыльной улице с тремя пакетами. Конструктор. Кукла, из которой Соня выросла. Самые дешёвые наушники.
За забором во дворе смеётся мой младший сын. И мужской голос отвечает ему: «Ну давай, чемпион, бей по мячу».
Я сажусь на лавочку у соседского забора. Нога болит так, что темнеет в глазах.
Обратно в Нижний я еду на последнем автобусе. Выхожу в центре, на Покровке: у матери закончился корвалол, а в нашей аптеке его нет. Пакеты с подарками я оставил на остановке в Балахне. Пусть кто-нибудь возьмёт.
У аптеки, на ступеньках, я её вижу.
Наташа.
В светлом летнем платье. С распущенными волосами. Она ведёт за руку маленькую девочку лет двух в красном сарафанчике. Девочка тянет её к фонтанчику, топает ножками. И Наташа смеётся.
Запрокинув голову. Громко, от души. Так, как никогда не смеялась со мной. Ни разу за двадцать лет.
Рядом Марков с двумя пакетами. Он наклоняется к девочке, что-то говорит ей, и та хохочет. Он совсем седой. Я видел по телевизору, как ему вручали орден. Тот самый, который с меня сняли по приговору. Мой орден.
Я стою у ступенек. С тростью. Небритый. В старой куртке, которая пахнет складом и пылью.
Одна секунда.
Девочка оборачивается на меня через плечо. Серые глаза. Не мои.
Большой палец привычно ищет на безымянном пальце кольцо.
Кольца нет. Его забрали при задержании, в опись. А когда я вышел, мать сказала, что продала его. Адвокату платить было нечем.
Я знаю, о чём должен думать сейчас. Что я виноват. Что я сам. Что это я стоял у ворот, пока другие горели. Что двадцать лет врал трём женщинам одними и теми же словами. Что у меня было пятеро детей, а сейчас нет ни одного.
Дома мать встречает меня в фартуке. На столе, на старой клеёнке, стоит пирог. Румяный, с защипами по краю.