Страница 33 из 37
Глава 20
Глава 20
Наташа
Новый год мы встречаем у Людмилы Аркадьевны.
Глеб дежурит до одиннадцати и приходит в 23:30, прямо со смены, со снегом на плечах и с огромным пакетом мандаринов. Пакет рвётся на пороге, и мандарины катятся по лестничной площадке.
Я смеюсь до слёз. Несколько лет назад, в новогоднюю ночь, Андрей влетел домой за четыре минуты до курантов, пахнущий мандаринами. «Тревога, котельная». А этот человек пришёл с мандаринами в дверь. Честно. Со смены.
Под бой курантов Глеб берёт меня под столом за руку. Людмила Аркадьевна, конечно, всё видит и объявляет на всю кухню:
— Ну наконец-то! А то я уж думала, мне обоим двойки ставить!
В феврале Семенихина снимают с должности главврача. По итогам той самой проверки, которую затеяла Сазонова после слов Андрея про «своих людей в министерстве». В марте главврачом назначают Глеба. На первой же планёрке он встаёт и говорит ровным голосом:
— Чтобы не было шёпота по коридорам. Мы с Натальей Николаевной женимся. На работе это ничего не меняет. Вопросы есть?
Тётя Валя в углу первой хлопает в ладоши.
В апреле Андрея судят.
Я не хожу. Приговор мы видим случайно, в вечерних новостях: Лиза включила в ординаторской телевизор, чтобы узнать погоду.
Зал суда. Стеклянная клетка. В ней мужчина в сером свитере, коротко остриженный, совсем седой. Он держится рукой за стекло, потому что левая нога его уже не держит.
Я не сразу его узнаю.
«…признать виновным в мошенничестве в особо крупном размере и подкупе свидетеля… четыре года лишения свободы с отбыванием в колонии общего режима… лишить воинского звания генерал-майор… лишить государственной награды — ордена Мужества… взыскать в пользу Министерства обороны…»
Камера скользит по залу. В первом ряду Тамара Павловна. Она больше не держит спину. Сидит, согнувшись пополам, закрыв лицо руками.
А в последнем ряду Жанна. С новой причёской и нарощенными ресницами. Смотрит на клетку и поправляет волосы.
Её саму за донос на меня судили ещё в марте. Отделалась штрафом: четверо детей на руках, да и против Андрея она дала показания.
Андрея выводят. Конвоир берёт его под локоть, и он идёт, припадая на левую ногу, мимо матери. Не поднимая головы.
Лиза выключает телевизор.
А я сижу и жду, когда во мне поднимется торжество. Двадцать лет лжи. Мои нерождённые дети, вынесенные на комиссию. Мешки на лестнице. Я жду, что сейчас мне станет сладко.
Сладко не становится. Становится спокойно. Как после очень долгих, очень тяжёлых родов, когда ребёнок наконец закричал и можно снять перчатки. Всё. Каждый получил своё. И мне больше не нужно ни на кого смотреть через глазок.
— Лишили ордена, — шепчет Оксана. — Мать моя женщина. Лишили.
Глеб стоит у окна спиной к нам. Я подхожу и встаю рядом.
— Двадцать два года, — говорит он тихо. — Двадцать два года этот орден висел не на той груди.
Через месяц, в мае, в Доме офицеров Глебу вручают его собственный.
Когда называют фамилию Маркова, первым встаёт Юра Бахтин. За ним Серёга Рябов, прилетевший из Кирова. За ними весь зал. А одиннадцатилетний Глеб Бахтин громко спрашивает маму: «Это тот, в честь кого меня назвали?» И зал смеётся сквозь слёзы.
Глеб говорит одну фразу:
— Я опоздал на двадцать лет. Но ребята выжили. Это главное.
И уходит со сцены прямо ко мне.
Расписываемся мы в начале июня. Тихо, без платья и лимузинов. Эльвира — свидетельница, со своей неизменной ручкой. Людмила Аркадьевна плачет в кружевной платок и командует фотографом. Полина держит мой букет.
А через неделю у Полины выпускной.
Она выходит на сцену в светло-голубом платье, с медалью на ленте. Такая взрослая, что у меня течёт тушь. В сентябре она идёт в медицинский колледж. Сама выбрала. «Хочу как ты, мам».
Когда мы выходим на школьный двор, за оградой у тополей я вижу маленькую пожилую женщину с пакетом в руках. Постаревшую лет на десять.
Тамара Павловна.
— Иди, — говорю я Полине. — Если хочешь.
Полина идёт к калитке. Бабушка протягивает ей пакет, что-то говорит. Полина позволяет себя обнять, на одну секунду, и возвращается к нам.
— Папа в колонии под Дзержинском, — говорит она ровно. — Просил передать поздравление. Бабушка ездит к нему одна. Больше никто.
Под Дзержинском. В двадцати километрах от того самого склада.
— Мам, Глеб, пойдёмте фотографироваться, — Полина отворачивается от ограды. — Там Крис пришла, я её позвала.
У крыльца стоит Кристина с ромашками. Сёстры обнимаются. Кристина говорит мне тихое «здравствуйте», и мне уже совсем не больно.
Когда я оборачиваюсь, за тополями никого нет.
В июле мы переезжаем.
Глеб купил участок в Зелёном городе, двенадцать соток у соснового бора, в двадцати минутах от роддома.
Пока строится дом, мы снимаем трёшку в двух остановках от работы, а на деньги от маминой квартиры я купила однушку, чтобы её сдавать, и оформила её на дочь.
Разбирать чёрные мешки с Белинского я берусь только в последний вечер в Галиной квартире. На дне последнего, между полотенцами, лежит магнитик «Самара».
Двадцать лет он висел у меня на холодильнике. И каждый раз я думала, как мой муж там мёрзнет.
Я смеюсь и бросаю его в мусорное ведро.
Людмила Аркадьевна снимает очки и строго говорит:
— Натусик. Каждое воскресенье ко мне обедать.
— Договорились!
Вечером в новой квартире Глеб вешает полку, Полина спорит с ним о цвете занавесок, а я замешиваю тесто. Пирог с капустой. Первый раз с той субботы в ноябре.