Страница 3 из 37
Глава 3
Глава 3
Андрей
Сообщение я набираю, закрывшись в ванной.
«Замёрз. Соскучился. Завтра к обеду буду. Пирог же будет?»
Добавляю кота с сердечком — Наташа их любит, я прямо вижу, как она сейчас улыбается в телефон перепачканными в муке пальцами. Отправляю. Удаляю переписку. Спускаю воду — для звука, по старой привычке, хотя под дверью никто не подслушивает.
Самара. В Самаре я был один раз, лет пятнадцать назад, на сборах. Но Наташе нравится, когда у командировки есть город. Люди верят в конкретику — это я понял ещё лейтенантом.
— Пап, ты скоро? — Соня колотит в дверь ладошкой. — Мама сырники пожарила, они стынут!
— Иду, товарищ командир.
На кухне в Сормове пахнет ванилью и горячим маслом. Даня уткнулся в телефон, Соня тут же лезет ко мне на колени с листком.
— Смотри! Это бабушка Тома печёт пирог!
— Отличный пирог. Генеральский.
Она хохочет и роняет фломастер. Я наливаю себе чай, откидываюсь на спинку стула и чувствую то, что чувствую всегда в такие утра, — порядок. Всё на своих местах.
Меня часто хотят спросить — не вслух, конечно, вслух мне давно никто не задаёт неудобных вопросов, — как я всё успеваю. Отвечаю просто: так же, как командую людьми. План, дисциплина, никакой самодеятельности. Двадцать пять лет службы. Генеральские погоны в сорок четыре. Награды, которые за красивые глаза не выдают. Я своё отдал сполна — и мне положено. Если у государства ко мне претензий нет, то у кого они вообще могут быть?
«Двойная жизнь» — люди любят это выражение. Глупость. Жизнь у меня одна, и в ней всё по уставу. Одна жена — надёжный тыл. Другая — женщина, которая родила мне сына. Дети обеспечены, в обеих квартирах тепло, никто ни в чём не нуждается. Мой отец ушёл от матери, когда мне было девять, и ни копейки потом не прислал. А я не бросил никого. Так кто из нас после этого подлец?
Никаких командировок у меня почти двадцать лет нет. Я просто езжу через мост. Двадцать пять минут от одной двери до другой, если без пробок.
Две женщины сполна ублажают моё эго, и меня это устраивает.
Наташа думает, что я на учениях, на полигоне, в Москве на совещаниях. Жанна думает, что у Наташи я бываю только ради Полины — и из жалости, потому что у той больное сердце. Здесь, в Сормове, мои поездки на Белинского так и называют: «папа поехал в командировку». Кристина лет в десять придумала, и прижилось. Я сам смеялся.
Телефон вздрагивает на столе. Это пишет Полина:
«Пап. Крис была у нас. Мама всё знает».
Я перечитываю сообщение дважды. Потом ставлю чашку. Аккуратно, на блюдце, без звука. Большой палец сам находит обручальное кольцо и начинает его прокручивать.
«Молчи. Ничего не говори. Я разберусь», — пишу я дочери.
Набираю Кристину. Сброс. Ещё раз. Сброс.
— Андрюш, — говорит Жанна от плиты, не оборачиваясь. — Сырники ешь. Остынут.
И вот тут я, чёрт возьми, всё понимаю!
Потому что она не спрашивает, что случилось. Жанна, которая за девятнадцать лет научилась читать по моему затылку, когда у меня неприятности на службе, — не спрашивает.
— Даня, Соня. В комнату, — говорю я.
Даня поднимает на меня глаза, видит моё лицо и молча уводит сестру. Хороший парень. Понимает, когда отец не шутит.
Жанна выключает плиту и медленно поворачивается ко мне.
Халат на ней больше не сходится. Тугой, круглый живот упирается в край стола — тридцать восьмая неделя беременности. Она придерживает его снизу ладонью, как держат что-то очень дорогое. Или очень весомое. Сейчас я не уверен, что именно она имеет в виду, но я рад, что моя девочка беременна и у меня будет второй сын.
Всё-таки иметь двух женщин одновременно — это хлопотно, но чертовски приятно. Будь у меня желание, завёл бы третью и сделал бы ей ещё пару детей.
— Это ты отправила Кристину к моей жене, — говорю я.
— Я, — спокойно отвечает Жанна.
— Ты понимаешь, что ты сделала?
— Понимаю. — Она садится напротив, тяжело, придерживаясь за спинку стула. — Андрюш, мне тридцать девять лет. Я рожаю тебе четвёртого ребёнка. А ты девятнадцать лет обещаешь развестись после «ещё чуть-чуть». Сначала — Полина маленькая. Потом — у Наташи сердце. Потом — пока Полина не закончит школу. А дальше что? Пока не выйдет замуж? Пока внуков не родит?
— Отставить, — говорю я тихо.
Я никогда не повышаю голос. Мне не нужно. На слово «отставить» у меня замирают полковники.
Жанна не замирает, она улыбается — мягко, почти ласково.
— Котик, я не твой полковник. Я просто освободила тебя. Тебе же самому было тяжело.
— Когда мне быть свободным, решаю я.
— Вот и решай. — Она берёт с тарелки сырник и откусывает кусочек. — Я беременна, у меня гормоны. Хочу быть единственной, понимаешь?
Я подступаю ближе и тихо угрожаю:
— Как ты не поймёшь? Мужики по природе полигамны, дура. Если Наташа подаст на развод, я заведу себе ещё одну бабу.
— Что-о ты сказал?!
Я усмехаюсь.
Когда в прихожей щёлкает замок, сырники на тарелке давно остыли. Кристина входит, не разуваясь, в светлом пальто, с мокрыми от снега волосами, видит меня и останавливается.
Я жду, что она опустит глаза. Она всегда опускала, с самого детства, стоило мне посмотреть вот так.
Не опускает.
— Иди к себе, Кристина.
Она уходит. Но перед этим смотрит на меня так, как никогда раньше не смотрела. С обидой.
Я выхожу на балкон и закрываю за собой дверь. Снег летит в лицо. Где-то там, за Окой, на горе, стоит мой второй дом, и на кухне сейчас лежит тесто, которое Наташа замесила для меня.
Никуда она не денется. Покричит. Поплачет в машине, как она это любит. А потом испечёт этот свой пирог. Двадцать лет — не шутка. И куда ей идти в сорок пять, с дочерью, из квартиры, которая ей даже не принадлежит?
Я набираю номер.
— Мам. Наташа знает… Нет, не волнуйся, не кричи… Слушай меня внимательно. Документы на обе квартиры — на Сормовскую и на Белинского — убери подальше. Да, прямо сегодня. — Я прокручиваю кольцо на пальце. — И Наташе пока не звони. Если сама придёт — ты ничего не знаешь. Соню в понедельник заберёшь из садика, как обычно.
Отключаюсь и ещё минуту смотрю на реку.
Всё под контролем. Всегда было.
— Котик, ну ты остыл? Ты же пошутил про ещё одну женщину, да? — слышу я за спиной. — Я подписала контракт на роды. В Нагорном перинатальном.
Кольцо на пальце останавливается. Я перестаю его крутить.
— Там работает Наташа, — говорю ей.