Страница 2 из 37
Глава 2
Глава 2
Наташа
Мне нужно закрыть дверь.
Это первое, что приходит в голову, — простое, как рефлекс: захлопнуть, повернуть ключ на два оборота, сесть на пол в прихожей и позвонить Андрею. Услышать его спокойный голос: «Наташ, ты чего? Какая дочь? Бред какой-то».
И он скажет это так убедительно, что я поверю. Я ведь двадцать лет ему верю.
Именно поэтому я не закрываю дверь. Я отступаю в сторону.
— Проходите.
На её лице впервые мелькает что-то похожее на удивление, но она тут же его прячет, перешагивает порог и идёт за мной на кухню, не разуваясь, оставляя на полу мокрые следы.
Мне нужно знать всё. Не от него — от неё. Пока Андрей не успел придумать для меня удобную версию!
На кухне пахнет дрожжами. Тесто лежит на столе — пышное, тёплое, для человека, который «замёрз в Самаре». Я включаю воду и смываю с рук муку. Долго, до красной кожи, потому что, пока я стою спиной, мне не нужно держать лицо.
Выключаю воду и поворачиваюсь…
Она стоит у окна, перекинув пальто через руку, — собранная, спокойная, будто пришла на собеседование, где заранее знает, что её возьмут. Жвачки больше нет. Смеха тоже.
Теперь всё всерьёз.
— Как вас зовут?
— Кристина. Кристина Андреевна, если вам так будет понятнее.
Андреевна…
— Я полтора часа ждала вас у роддома и следила за вами до дома. — Она чуть пожимает плечом. — Хотела сначала посмотреть на вас там. Понять, с кем буду разговаривать.
— Поняли?
Медленный взгляд — от моих рук до волос.
— Вполне.
Я сажусь на табуретку, потому что колени вдруг становятся ватными, и кладу ладони на стол. Стол прохладный. Это хорошо. Это, чёрт возьми, держит!
— Сколько тебе лет?
— Восемнадцать. В марте исполнилось.
Мне даже считать не нужно — цифры складываются сами, как схватки по секундомеру. Двадцать лет брака. Значит, в первые же два года… Когда мы ютились в съёмной однушке, когда я брала лишние дежурства, чтобы накопить на свадебное путешествие, в которое мы так и не поехали, потому что у Андрея «командировку не отменить».
Кристина достаёт телефон, проводит пальцем по экрану и кладёт его передо мной. Как козырную карту.
— Чтобы без лишних вопросов.
На экране женщина. Светлые волосы в небрежном пучке, ухоженное лицо, чуть снисходительная улыбка. Сидит на веранде, укутавшись в клетчатый плед.
Мой плед. Красно-зелёный, с кистями. Я привезла его из Суздаля и полгода потом искала по всем шкафам, а Андрей пожал плечами: наверное, оставил в машине у кого-то из сослуживцев.
— Это любимая вашего мужа, — говорит Кристина. — Мою маму зовут Жанна.
Она листает дальше, и я смотрю. Я не могу не смотреть.
Андрей в фартуке у мангала хохочет, запрокинув голову, — так, как дома не смеётся уже много лет. На плечах у него сидит девочка с бантами и держит его за уши. Рядом мальчик-подросток с удочкой, такой же нескладный и длинноногий, каким Андрей был на своих детских фотографиях.
— Соня, ей шесть. А Дане — тринадцать. Папа гордится, что у него есть наследник.
Я перестаю чувствовать пальцы на прохладном столе.
Новый год. Ёлка до потолка, Андрей в красном колпаке, и все четверо облепили его на диване. В углу снимка время: тридцать первое декабря, двадцать три часа двадцать девять минут.
Я помню этот Новый год. Вечером ему позвонили — приказ, какой уж тут Новый год. Я сама наливала ему термос. Он влетел домой за четыре минуты до курантов, румяный с мороза, и от него пахло мандаринами.
Он засмеялся и поцеловал меня.
Следующее фото — выпускной. Андрей в синем костюме, который я сама забирала из химчистки перед «совещанием в Москве». Огромный букет белых роз. Рука на плече дочери — гордая, отцовская.
А на следующем снимке эта рука лежит на талии Жанны. И на безымянном пальце блестит обручальное кольцо.
Я поднимаю глаза. Голос получается ровный — сама не понимаю, откуда он берётся.
— Зачем ты пришла?
Кристина забирает телефон.
— Затем, что пора заканчивать. Папа с вами несчастен. Давно. Это видно по нему каждый раз, когда он собирается к вам «в командировку». Его здесь ничего не держит. Нас трое. — Короткая пауза, и я вижу, что она выбирает, куда ударить, и выбирает точно. — А вы, как я посмотрю, смогли родить только одного ребёнка. И та — дочь.
Под рёбрами становится горячо и пусто, будто оттуда что-то вынули.
Две беременности, которые так и не стали детьми. Два снимка УЗИ в коробке на антресолях, которую я до сих пор не могу выбросить. Андрей тогда гладил меня по голове и шептал: «Хватит мучить себя, Наташ. Нам и втроём хорошо».
Нам. Втроём.
— Вы столько лет его держали, — спокойно продолжает Кристина. — Не давали ему жить с нами. Он всю жизнь разрывался на две семьи. Может, хотя бы сейчас отпустите?
И вот тут во мне наконец что-то поднимает голову.
— Я его не держу, — говорю я, глядя ей в глаза. — Если бы я знала о его второй семье, я бы давно спустила его с лестницы. Прямиком к вам.
Кристина молчит. Смотрит на меня внимательно, по-новому, будто перелистывает внутри какую-то страницу.
— Значит, правда не знали, — произносит она почти с интересом. — А он говорил, что знаете. Что у вас больное сердце и развода вы просто не переживёте.
Больное сердце. У меня, которая двадцать лет стоит сутками на ногах и не пропустила ни одной смены.
За стеной скрипит дверь.
— Мам? Ты с кем там?
Полина, моя дочь, выходит в коридор — босая, заспанная, в огромной папиной худи до колен. Трёт глаза, заходит на кухню и замирает на пороге.
Я вижу, как с её лица за одну секунду слетает сон. Как она бледнеет. Как пальцы вцепляются в шнурок капюшона.
— Крис? — выдыхает моя дочь. — Ты что тут делаешь?
Крис.
Не «кто это». Не «здравствуйте». Крис.
— Привет, Поль, — ровно отвечает Кристина. — Слушай, а летом ты маме опять скажешь, что едешь в спортлагерь? Или уже можно не врать?
Полина открывает рот — и молчит.
А Кристина переводит взгляд на меня и чуть усмехается. Без злости даже. С чем-то очень похожим на жалость, и от этой жалости мне хочется смахнуть со стола всё, до последней чашки.
— Мы вообще-то с вашей дочкой лучшие подруги, — говорит она, неторопливо застёгивая пальто. — Уже пять лет мы собираемся каждое лето у нас на даче. Она и поступать собирается в мой колледж. Все всё знали, Наталья Николаевна. Одна вы ничего не замечали.
Я перевожу взгляд на дочь и спрашиваю лишь одно:
— Это правда?!