Страница 21 из 37
Глава 14
Глава 14
Наташа
В понедельник утром Полина стоит в прихожей Галиной квартиры и копается в пакете с вещами.
— Мам, а где моя шапка? Та, белая, с помпоном?
Я замираю с кружкой в руке.
Шестнадцать лет я кричала ей вслед: «Шапку!» Шестнадцать лет она морщилась, закатывала глаза и выскакивала за дверь с голой головой. А сейчас стоит и сама ищет.
— В синем пакете, — говорю я. Голос почему-то садится.
Полина натягивает шапку до бровей, смотрится в зеркало и вдруг поворачивается ко мне.
— Мам. А та, серая… Ну, Глеба. Её же вернуть надо?
— Надо.
— Я сама отдам. — Она краснеет. — Хочу спасибо сказать.
Она целует меня в щёку и убегает. А я стою посреди чужой прихожей и улыбаюсь, как дура. Впервые за девять дней утро начинается не с удара.
В роддом я прихожу за сорок минут до смены.
Мне нужно время. Пройти по коридору. Переодеться. Собрать волосы в тугой узел. Надеть шапочку. Почувствовать, что руки снова мои.
У поста стоят те же две молоденькие акушерки, которые во вторник так старательно изучали журнал. Увидев меня, они вскакивают.
— Наталья Николаевна… — Та, что повыше, Лиза, мнёт в руках край халата. — Мы… Вы простите нас, пожалуйста. Мы не верили. Честно. Просто все говорили…
— Все говорили, — повторяю я. — Я знаю, Лиза. Работаем.
Тётя Валя молча ставит мне на стол в сестринской тарелку с пирожками. С повидлом. Двадцать лет она мне их носила, а во вторник отвернулась к подоконнику. Сейчас не отворачивается. Смотрит в глаза и мнёт фартук.
— Ешь, Натальюшка. Худая стала, одни глаза.
И уходит, быстро-быстро шаркая тапками. Я ем пирожок, и он встаёт у меня в горле комом, но я его доедаю.
Семенихин ловит меня у лифта. С коробкой конфет, большой, с бантом, какие дарят на юбилей.
— Наталья Николаевна, голубушка! — Он протягивает коробку обеими руками. — Вы уж не держите зла. Процедура, сами понимаете. Я-то с первого дня был на вашей стороне…
С первого дня. Я вспоминаю, как он протирал очки галстуком и говорил «я же не комиссия».
— Олег Борисович, — говорю я и не беру коробку. — Давайте без резких движений.
Двери лифта закрываются перед его растерянным лицом.
Эльвира звонит в обед.
— Клиентка моя золотая, поздравляю. Иск подан. Развод, раздел, компенсация, возврат ваших кстовских — всё в одном пакете. Первое заседание в декабре. — Щелчок ручки. — А теперь плохая новость. Тамара Павловна тоже подала. Встречный. Требует снять вас с регистрации в квартире на Белинского как бывшего члена семьи собственника.
Бывший член семьи.
Двадцать лет. Обои, которые я клеила. Батареи, которые я красила. Полинина первая ёлка у окна. Всё это теперь называется «бывший член семьи собственника».
— Я слышу, как вы молчите, — говорит Эльвира. — Не надо. Это нормальная злость пожилой женщины, которая проигрывает. Мы разберёмся.
— Эльвира. В пятницу ночью ко мне приходила Жанна.
И я рассказываю. Про союз. Про «Коминтерна — мне». Про «ты пожалеешь».
Ручка на том конце перестаёт щёлкать.
— Дорогая моя, — медленно говорит Эльвира. — Запишите себе где-нибудь: эта женщина опаснее вашего генерала. Он хоть думает головой. А она думает только о себе.
Смена выдаётся тяжёлой. Двое родов, одно кесарево с кровотечением, в котором я стою рядом с Глебом почти два часа, и мы опять понимаем друг друга без слов. Когда всё заканчивается, у меня трясутся колени, а у него на лбу мокрая от пота хирургическая шапочка.
В восемь вечера он ждёт меня у служебного выхода. Не спрашивает, подвезти ли. Просто открывает дверь машины.
Оксана, выходящая следом, застывает на ступеньках с леденцом во рту, переводит взгляд с него на меня и беззвучно, одними губами, выговаривает: «Мать. Моя. Женщина». Я показываю ей кулак. Она показывает мне большой палец и исчезает за углом, чуть не поскользнувшись от счастья.
В салоне тепло. На сиденье стоит термос.
— Чай, — говорит он. — С лимоном. Пей.
Я пью. Горячий, сладкий, с кислинкой. Мы стоим в пробке на мосту, дворники медленно сгоняют со стекла снег, и мне так хорошо в этом тепле, что даже страшно.
— Глеб. — Я держу крышку термоса обеими руками. — Он сказал на комиссии, что в Москве у тебя погибла роженица. И был суд.
Он молчит. Долго. Я уже думаю, что опять услышу «когда будет нужно».
— Погибла, — говорит он. — Двадцать шесть лет. Первые роды. Анестезиолог ошибся с дозировкой. Сын главврача. — Пауза. — Вину хотели повесить на дежурную акушерку. Девчонке двадцать три года было. Её бы посадили.
— И ты…
— Я дал показания. Против своих. Суд признал вину анестезиолога. Девчонку оправдали. — Он пожимает плечами. — А мне потом в Москве ни одна клиника не перезвонила. Вот и Нижний.
Я смотрю на его профиль в свете фонарей. На седую щетину. На руку со шрамом на руле.
— Ты не жалеешь?
— Один раз я молчал, — говорит он, не поворачиваясь. — Двадцать лет жалел. Второй раз не молчал. Не жалею ни дня.
Один раз молчал. Я вспоминаю лестничную площадку. Андрея, вцепившегося в перила. «Мы служили вместе. Давно».
И вдруг понимаю, что спрашивать сейчас не буду. Он скажет. Когда будет нужно. Этот человек дважды в жизни выбирал правду, когда было проще промолчать. А мой муж за двадцать лет не выбрал её ни разу.
Я не замечаю, как засыпаю.
Просыпаюсь от того, что затекла шея. Машина стоит у моего подъезда, мотор тихо работает. А моя щека лежит у Глеба на плече. На колючем шерстяном свитере, который пахнет морозом и чем-то горьковатым, древесным.
Я не шевелюсь.
Мне стыдно. Мне сорок пять лет, я только что уснула на плече у своего начальника, как девчонка на школьной дискотеке. Надо немедленно поднять голову, извиниться, выйти из машины.
Я не шевелюсь ещё минуту. Притворяюсь спящей. И слушаю, как ровно и медленно он дышит. Он тоже не шевелится. Сидит так, будто может просидеть до утра.
— Сколько я спала? — спрашиваю я наконец, не открывая глаз.
— Сорок минут.
— И ты всё это время…
— Сидел.
Я поднимаю голову. Щека горит. Он смотрит на меня в полумраке салона, и я не могу понять, что в этом взгляде, но мне вдруг совершенно нечем дышать.
— Иди домой, Наташа, — говорит он тихо. — Полина ждёт.
Полина. Да. Полина.
Я выхожу из машины на ватных ногах. Уже у подъезда звонит телефон. Незнакомый номер.