Страница 25 из 47
Глава 12
Глава 12
Глава 12
Карета остановилась у домика под вечер, когда солнце уже повисло над макушками дубов, заливая лес рыжим, тёплым светом. Генри выехал из-за поворота тропы первым — верхом, запылённый, с тёмными кругами под глазами, но с таким выражением решимости на лице, будто он держал в руках не поводья, а судьбу.
Элис сидела на крыльце, перебирая травы. Василий дремал у её ног, изредка подёргивая усами во сне. Услышав стук копыт, кот мгновенно вскочил, шляпка съехала на нос, а шерсть на загривке поднялась дыбом — но, узнав графа, успокоился, хотя и не полностью: что-то в его позе осталось напряжённым, как натянутая струна.
— Генри? — Элис поднялась, отряхнув подол. — Что вы здесь делаете? Как вы нас нашли?
Генри спешился, подошёл быстро, но не бросился к ней, а остановился на расстоянии вытянутой руки, словно боялся спугнуть.
— Элли, мне нужно вам кое-что сказать. То, что я узнал после вашего отъезда. Я не мог написать это в письме. Я не мог доверить это бумаге.
— Что случилось? — голос Элис дрогнул.
— Я связался с королевской семьёй. Через доверенного человека, через тайную службу. Я рассказал им о вас. О вашем даре. О светлой магии, которая проявилась, когда вы лечили Анну.
Элис почувствовала, как земля уходит из-под ног:
— И что они сказали?
— Они хотят встретиться с вами. Хотят проверить — вы ли их пропавшая дочь. Семнадцать лет назад у короля и королевы похитили годовалую принцессу из колыбели. Её так и не нашли. Но теперь… теперь у них появилась надежда.
Элис стояла, не в силах вымолвить ни слова. Василий подошёл ближе, прижался к её ноге и тихо произнёс:
— Я знал, что рано или поздно этот день настанет.
— Вы знали? — Элис повернулась к коту.
— Подозревал. Твоя магия слишком сильна для простой ведьмы. Я долго не мог понять, откуда она берётся. А когда увидел, как ты изгоняешь тьму из Анны… всё встало на свои места.
Генри продолжил:
— Король готов отправить за вами эскорт. Но я поехал сам. Потому что… потому что это не дело для посланников. Это дело для того, кому вы дороги.
Элис почувствовала, как сердце заполыхало. Она хотела ответить — хотела сказать, что боится, что не готова, что ей нужно время, — но тут скрипнула дверь.
На пороге стояли Эльза и Дональд.
Элис обернулась к ним с улыбкой, ожидая, что они удивятся, обрадуются, испугаются — что угодно. Но вместо этого она увидела нечто, от чего кровь застыла в жилах.
На лицах, которые она знала всю жизнь — мягкое, доброе лицо матери с морщинками у глаз от постоянной улыбки; суровое, но надёжное лицо отца, воплощение спокойной силы — проступили чужие, незнакомые черты. Будто маски сползли, обнажив то, что пряталось под ними: холод, расчёт и терпение. Много, много лет терпения.
Эльза посмотрела на дочь — и впервые за пять лет Элис не увидела в её глазах любви. Только голод.
— Двадцать лет, — тихо произнесла Эльза, и голос её, обычно тёплый и мягкий, прозвучал сухо, отстранённо, как голос человека, который наконец-то дождался. — Двадцать лет мы ждали.
— Мама? — Элис отступила на шаг. — Что…
— Не мама, — оборвала Эльза, и слово упало, как камень. — Дональд, пора.
Дональд молча достал из-за пазухи небольшой кожаный мешочек. Развязал горлышко. И резко, без предупреждения, без замаха, швырнул его содержимое в воздух.
Порошок — мелкий, серебристый, пахнущий чем-то сладким и тошнотворным одновременно — повис облаком, медленно оседая на траву, на крыльцо, на людей.
Василий первым почувствовал неладное — он метнулся в сторону, но было поздно. Порошок окутал его, и кот, запнувшись на полуслове, рухнул на бок, глаза закатились, а тело обмякло, как тряпичная игрушка.
— Василий! — Элис бросилась к нему, но ноги вдруг стали ватными. Мир поплыл, краски смешались, и она поняла, что вдыхала этот порошок вместе со всеми.
Генри успел выхватить шпагу — руки уже не слушались, клинок звякнул о камень крыльца, и сам граф упал на колени, а потом лицом вниз в траву. Последнее, что он сделал, — протянул руку к Элис, но не дотянулся.
Элис стояла на коленях, держа в руках обмякшее тело кота, и смотрела на людей, которых считала родителями. Силы уходили, как вода из разбитого кувшина, и мир тускнел с каждой секундой.
— Зачем? — прошептала она, и это было последнее, что она смогла сказать.
— Зачем? — Эльза наклонилась к ней, и в её голосе не было ни жалости, ни раскаяния, только усталое нетерпение. — Ты правда думаешь, что мы растили тебя из любви? Из доброты? Нет, девочка. Мы растили тебя ради этого дня. Твои силы можно извлечь только в двадцать лет — ни днем раньше, ни днем позже. Мы знали это с самого начала. Мы терпели твоё нытьё, твои капризы, твои слёзы. Мы притворялись, играли роль, ждали. Семнадцать лет притворства — это долго, но результат того стоит.
— Эльза, хватит болтать, — процедил Дональд, уже седлавший лошадь. — У нас мало времени. Этот граф мог кого-нибудь послать вперёд. Давай двигаться.
— Ты даже не представляешь, как я устала от этой роли, — продолжала Эльза, игнорируя мужа. — «Мама, можно полетать?» «Мама, я не хочу собирать травы». «Мама, мама, мама…» Каждый день. Каждый. И каждый день я думала: ещё немного. Ещё чуть-чуть. Скоро этот день настанет, и всё закончилось.
Она брезгливо подхватила обмякшее тело Элис, перекинула через седло, как мешок с мукой, и вскочила на лошадь следом.
— А кот? — спросил Дональд, кивнув на Василия.
— Брось. Без неё он никто. Пусть спит.
Дональд лишь пожал плечами, кинул последний взгляд на лежащего без сознания графа — тот дышал ровно, но глубоко, порошок делал своё дело — и развернул лошадь.
Они выехали с поляны в противоположную от деревни сторону — не по дороге, а через чащу, по звериным тропам, которые знал только тот, кто изучал этот лес годами. И через несколько минут стих и стук копыт, и лес поглотил их, как вода поглощает камень.