Потеряна и найдена

глава 10

глава 10

Глава 10

Прошла неделя. Анна уже выходила к завтраку сама, ела с аппетитом и даже однажды попыталась улизнуть в сад босиком, но Элис поймала её у двери:

— Ещё не время для подвигов. Сядь и доедай кашу.

— Ты хуже Василия, — проворчала Анна, но послушалась.

Элис была счастлива. Впервые за долгое время она чувствовала, что нужна, что её дар приносит пользу, что рядом с ней люди, которым она дорога. Но счастье — штука коварная: именно оно заставляет забыть о том, чтоэто скоро все закончится.

И беспокойство и тревога напомнили о себе.

Однажды утром Элис проснулась раньше обычного, ещё до рассвета, и лежала в тишине, глядя в потолок. Считала дни. И вдруг — будто ледяной водой окатили. До её двадцатилетия оставалось две недели. Две недели — и пророчество потеряет силу. Но две недели — это ведь почти ничего. А что, если… что, если за это время что-то случится?

Она села на кровати, обхватив колени, и в голове зазвучал голос матери: «Мы договорились о браке. Провидица предупредила: если вы полюбите друг друга до твоего двадцатилетия, вас ждёт гибель». До двадцати — гибель. После — свобода. Но что, если «до» — это не дни, а часы? Что, если один-единственный взгляд, одно-единственное прикосновение — и всё?

Она посмотрела на свою руку, на которой до сих пор горела тёплая память от его пальцев.

— Нет, — твёрдо сказала она сама себе. — Я не могу. Не сейчас.

Василий, который спал на соседней подушке, приоткрыл один глаз:

— Опять разговариваешь сама с собой? Это дурной знак.

— Василий, сколько нам ехать до домика?

Кот мгновенно проснулся, сел и уставился на неё:

— Зачем?

— Мне нужно вернуться. До дня рождения. Если я останусь здесь…

— Если ты останешься здесь, ты придумываешь причины бежать. А если уедешь — будешь придумывать причины вернуться. Это не дорога решает, Элли. Это ты.

— Ты не понимаешь! — Элис вскочила, и голос её дрогнул. — Я чувствую… Я не могу объяснить, но когда он рядом, я забываю обо всём. О пророчестве, об опасности, о том, что мне нельзя. И это пугает меня больше всего.

Василий помолчал, потом тихо произнёс:

— Я понимаю. Поверь мне, я понимаю лучше, чем ты думаешь. Но бегство — не выход. Ты должна быть там, где твоя сила, а не там, где твой страх.

Но Элис уже решила. Она достала свою сумку — ту самую, с которой приехала, — и начала складывать травы, склянки, записи. Аккуратно, бережно, словно собирала не вещи, а кусочки той жизни, к которой хотела вернуться.

На завтраке она молчала. Анна, заметив это, наклонилась к ней и шепнула:

— Ты собираешься уехать, да?

Элис вздрогнула:

— Как ты…

— Я вижу. У тебя тот же взгляд, какой был у меня, когда я поняла, что болезнь не отпустит. Взгляд человека, который готовится к чему-то, чего не хочет.

Элис не ответила. Она смотрела на тарелку, но видела не кашу, а дорогу, петляющую сквозь лес к маленькому домику.

Генри тоже почувствовал, что что-то не так. Когда после завтрака Элис вышла в сад, он нашёл её там — она стояла у пруда, глядя на воду, в которой отражалось утреннее небо.

— Вы уезжаете, — сказал он. Не спросил — сказал.

Элис обернулась. В его глазах не было ни удивления, ни обиды — только тихая, глубокая грусть, от которой у неё перехватило дыхание.

— Мне нужно. До моего дня рождения осталось совсем мало. Я должна быть дома.

— Домой, — повторил он. — К домику в лесу. К одиночеству.

— Это мой дом.

— Это ваша клетка, Элли. И вы сами это знаете.

Она хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что он был прав. И именно поэтому нужно было уходить — пока не стало поздно.

— Я вернусь, — сказала она тихо. — После.

— Если «после» наступит, — ответил он, и в его голосе прозвучала такая горечь, что Элис почувствовала, как сердце раскололось надвое.