Порча на счастье

11

11

11

– Да вы с ума сошли, – тихо восхитился Гриша, заглядывая в бездонное нутро термокпакета. Для него это было как новогодний подарок под ёлкой для ребёнка. Конфеты можно есть хоть каждый день, но когда их собирают и упаковывают с заботой только для тебя – разве не праздник?

– Возможно ты и прав, – Оля стоя на кухне всё ещё в пуховике, украдкой внимательно смотрела на Гришу и на его улыбку, анализируя малейшие изменения внутри себя. Это хорошо ещё Тимошу она с собой не взяла. Будь он здесь слёзы умиления и счастья на её глазах выступили бы не перед уходом, а сразу, как только Гриша впустил бы их.

– Вот вы неугомонные женщины.

– Это всё мама.

– Спасибо ей. И тебе.

– Лисичкина служба доставки еды. Обращайтесь, – шутка легко сорвалась с её губ на пару с улыбкой, словно они старые друзья и встречаются в его квартире каждую неделю для посиделок за фильмом и чипсами. А Гриша замер, словно впервые в жизни увидел её. Улыбка расцвела на его лице пышным цветом, такая искренняя, мальчишеская, светлая, от которой легко на душе и сердце.

На этот раз Оля оделась полегче. Скинув, наконец, пуховик, она осталась в одних джинсах и простой белой майке. Простой для неё. Но то, насколько она была коротка, Оля впервые поняла, только увидев лицо Гриши, щёки которого краснели явно не от жары в квартире.

– Давай свои обои, – взяла инициативу в свои руки Оля, пока Гриша окончательно не раскраснелся.

– Оль, да я бы и сам, – почесал затылок парень. Он выглядел так искренне смущённо, что хотелось немедленно обнять его. Гриша не рассчитывал ни на чью помощь и просить бы не стал. – Зачем тебе это?

– Ты же деньгами не берёшь.

– Не беру.

– Ну вот. И это мы тебе такие заботы организовали, так что не ломайся, Григорий, – улыбнулась Оля, – давай свои обои.

Работа шла на удивление слажено. Старые обои сняли легко и быстро. Оля старательно разводила клей, Гриша убирал мусор в мешки. Она мазала обои клеем, он все высотные работы взял на себя и клеил обои под чутким руководством Оли, которая отметила, какой он аккуратный и старательный, сосредоточенный и даже слишком серьёзен.

Гриша полностью сосредоточился на работе. Но это было враньём.

Гриша пытался полностью сосредоточиться на работе, разглаживая пузыри. И это было полуправдой.

Гриша ни хрена не мог сосредоточиться на работе.

Кроме Оли помогать ему отказались все. И Бог, к которому он изредка взывал, прося сил и помощи. И хладнокровие, и выдержка, и аргументы «Ты же мужик! Возьми себя в руки!». И даже окно нельзя было открыть, чтобы глотнуть свежего воздуха.

Хорошо, что лицо Гриши не выражало ничего, кроме суровой концентрации и не выдавало его. Плохо, что сейчас он был похож на фоторобот со стенда «Разыскиваются», мимо которого ходит раз по двести в день в отделе, и малейшее движение мускула на лице его бы выдало.

Закончив две стены, прервались на отдых. Оля медленно ходила от одной стены к другой, скользя ладонями по свежему, чуть влажному рисунку вдоль стыков, оценивая результат.

Гриша сидел на кровати, сдвинутой на середину комнаты, и всё, что он мог сейчас делать, это пытаться не пялиться на Олю, всё ещё не веря до конца, что она здесь, и они вместе клеят обои, как настоящая пара, живущая бок о бок.

– Тебе нравится? – спросила она, нарушая тишину.

– Да, – как всегда немногословно, но по делу ответил Гриша, боясь, что любое лишнее слово выдаст его.

– Надеюсь, что они не отвалятся к утру.

Усевшись на край кровати рядом с Гришей, тяжело выдохнув и откинув с лица выбившуюся прядь, Оля оказалась так близко, что кожей почувствовала жар, идущий от него. Она коснулась его одновременно и бедром через плотную джинсу, и плечом.

– Ты же понимаешь, что, если Перчик снова затеет ремонт, ты опять придёшь? – спросил Гриша, изучая линии на своих ладонях, пытаясь этим незатейливым занятием и вопросом сбить свои мысли с русла, в которое они бурным потоком текли весь вечер, размывая берега самообладания.

Оля легко рассмеялась, вызвав у Гриши мурашки.

– Ты его разбаловал.

– А кто мне такого кота вручил?

– Ты мог бы отказаться.

– Правда мог бы? – с улыбкой спросил Гриша, зная, что не мог бы.

Оля посмотрела на него долгим взглядом и улыбнулась: «Нет, не мог бы».

– Пошли чай пить, – немного резко предложила Оля, понимая, что долго так смотреть на него просто невыносимо. Воздух между ними начинал опасно искрить, а в комнате, и без того маленькой, как будто не осталось воздуха. И Перчика как на зло нигде не было, чтобы внимание на него переключить.

На кухне Оля открыла шкаф, взять тарелку, выложить пирог от Валентины, и обалдела.

– Ничего себе! Откуда у тебя столько посуды?

У них было столько же, но они-то женщины помешанные на красивой посуде, и её много никогда не бывает.

– Да это не моя. Соседки. Она мне всё время приносит что-нибудь, а я забываю отдать…

Оля отвернулась и скривила губы. На слове «соседка» она почему-то даже не задумалась, что это может быть кто-то другой. Например, милая интеллигентная женщина-библиотекарь, бабушка пятерых внуков, которых видит только на летних каникулах и скучающая по ним, решившая своей заботой окружить молоденького и худенького Гришу. Нет же. В мыслях мгновенно всплыл образ кикиморы в леопарде, что рожи ей корчила в подъезде.

И тут глаза её расширились. И хорошо, что Гриша увлечённо гремел ложками в ящике и что-то говорил, а она совсем не слушала, и он не замечал, что она слишком долго смотрит в шкаф. Олю как током шибануло.«Я, что, ревную? Да конечно! Пффф. Ага. К кому? К этой прости…господи? Да и потом... Даже если у них и есть что-то, меня это совсем не касается»

Но уже коснулось. Так коснулось, что дышать стало трудно. И Оля знала. Но пока могла ещё приврать самой себе, что ничего нет и запихнуть это поглубже.

– … совсем плохо выгляжу, раз все меня подкармливают, – донёсся до неё обрывок фразы.

Его голос вывел её из оцепенения.

– Вкусно? – спросила Оля, хватая первую попавшуюся тарелку из шкафа и протягивая ему. Её решение о том, что это её не касается, не коснулось и её языка, который решил, что он самый умный.

– Что? – не понял Гриша, принимая тарелку из её рук. Он ещё не пробовал гостинцы Валентины, и Оля это видела.

– Соседка твоя вкусно готовит? – она намеренно выделила слово «твоя», мазнув по нему густым слоем сарказма.

– Вкусно, – по простоте душевной сказал Гриша. Откуда же ему знать, что не надо хвалить еду одной женщины в присутствии другой.