Страница 74 из 76
Эпилог
Впервые мне не страшно просыпаться. Раньше каждое утро начиналось с тяжести в груди, которая мешала сделать глубокий вдох. Стоило открыть глаза, как в утренней полутьме из углов избы выползало въевшееся в кровь осознание: нужно ждать. Ждать шагов на тропе, шороха листвы, ждать смерти, которая обязательно явится, когда ее совсем не ждешь. Теперь ждать некого. И бояться больше нечего.
Выйдя на крыльцо и плотнее кутаясь в шерстяную шаль, я вдохнула густой запах печного дыма, тянувшийся со стороны Нижнего Яридина. Мир менялся. В меня больше не бросают грязь и гнилые яблоки, когда я спускаюсь к реке. Вчера Ярек, проходя мимо со связкой железных обручей, приподнял засаленную шапку, хмуро зыркнул из-под кустистых бровей и буркнул:
— Будь здорова, Герда. Не мерзни на ветру-то.
С полным деревянным ведром в руке я замерла на месте, напрочь растерявшись, и даже не нашлась с ответом — просто молча кивнула ему вслед.
— И ты.. — шепнула я уже в пустую тропу, когда его широкая спина скрылась за кустами. Я все еще не знаю, как правильно принимать человеческое добро, Ян. Ты просто не успел меня этому научить.
На прошлой неделе мне довелось попробовать и настоящий хлеб. Тот самый, с жесткой, хрустящей корочкой, о котором ты так часто говорил по вечерам. Ольдрик принес целую буханку, бережно завернутую в чистую холстину, грохнул ее на мой деревянный стол и улыбнулся:
— На вот, ведьма, утренний замес. Скажешь потом, как оно. Я старался, спину у печи сорвал, но корочку вывел — во, как камень, зубы сломаешь, а внутри мякиш как пух.
Поначалу этот хлеб показался мне странным, слишком кислым и непонятным, но я заставила себя проглотить первый кусок. Наверное, я привыкну к его вкусу. Должна привыкнуть. Нет, точно привыкну.
А сегодня на рассвете я встретила Марека. Люди его полюбили, пошли за ним без страха и сомнений. Про старейшин Верхнего Яридина я теперь почти ничего не знаю, их имена редко звучат на площади. Говорят, они наглухо заперли ворота и чего-то ждут. Чего именно — никто внизу не понимает. Им просто нечем больше пугать людей; страх перед Лесом и голодной зимой растворился. Жители научились все делать сами, а от высокомерной милости старейшин давно ничего не зависит. Твои люди, Ян, не стали тратить силы на месть — они просто строят своё.
Смотря со склона, как Марек легко таскает тяжелые мешки с мукой у новой мельницы, я поняла: он с каждым днем становится еще сильнее похож на тебя. Лицом по-прежнему другой — жестче, пожалуй, злее в чертах, опаленных недавним горем. Но его походка, его повадки.. Взваливая очередной груз на широкое плечо, он точно так же чуть припадает на левую ногу, удерживая равновесие на неровной земле. Я подошла ближе, и он, заметив меня, опустил мешок на телегу, вытирая пот со лба широким рукавом.
— Герда, — кивнул он, и голос его прозвучал на удивление мягко. — Дрова-то сухие привезли? Если что, ты скажи, я парней отправлю, натаскают полный дровяник. Тебе к зиме готовиться надо заранее.
— Сама справлюсь, Марек, — тихо ответила я, глядя на его плечи. — Но за заботу спасибо. Ты.. очень на него похож. Когда так мешки.. таскаешь.
Марек на мгновение замер, отвел взгляд в сторону Леса, и его челюсть упрямо сжалась.
— Конечно похож, мы же близнецы, — коротко усмехнулся он. — Надо дело до конца доводить. Он начал, мы достроим.
Глядя на него я почувствовала такую колющую боль в сердце, что мне пришлось зажмуриться и схватиться за косяк. Но я никому и никогда об этом не скажу.
Снег в этом году сошел удивительно быстро, обнажив черную, жирную землю. Всю прошлую луну мне было невыносимо страшно за тебя: казалось, вот-вот, и ядовитые морозы ударят снова, земля промерзнет на три локтя, и ты не выдержишь, замерзнешь в земле. Но ты выжил. Оказался упрямее любой, даже самой лютой зимы. Ты вымахал уже выше колена, Янчик.
Останки сестер я сожгла три дня назад. Долго не решалась, все откладывала. Казалось, что если предам их огню, то и последней памяти о моем прошлом не останется. Но пламя поглотило их быстро. Они теперь со мной, никуда не ушли. Лежат рядом с Ярилой. Иногда, когда налетает резкий предвечерний порыв, мне кажется, что они тихонько шепчутся ветром у самого моего уха. Я не знаю, слышу ли я их на самом деле или это просто я устала. Но мне спокойнее и легче так думать.
Вчера на мою поляну заглядывала Таиша — весной уже будет рожать. Твой брат станет отцом, Ян. В избе пахло сушеной мятой и нагретым деревом. Таиша уселась на лавку, тяжело перевела дух, положив ладони на огромный живот, и весело подмигнула мне:
— Ну-ка, Герда, садись рядом. Хватит тебе со своими склянками возиться, дело есть. Будем песню учить, чтоб малыш у меня в люльке засыпал, а не колобродил до полуночи, как его отец.
Я несмело присела на край лавки, пряча руки в складках платья, которое мне сшила Таиша. Мы сидели, пока она ласково напевала своему округлившемуся животу, а я, неумело складывая губы, пыталась повторить за ней эти непривычные, мягкие звуки. Получалось ужасно неуклюже, голос срывался на хрип, но Таиша лишь тихонько смеялась.
— Да не тяни ты так, Герда! — сквозь смех поправляла она меня. — Это же колыбельная, а не заговор. Помягче голосом, вот так: «Баю-бай..» Ну, пробуй.
Я попробовала снова. Получилось чуть лучше. Она протянула руку и ласково погладила меня по растрепанной голове.
— Ты умница, Герда, умница-разумница.
Я замерла, не зная, куда деться от этого прикосновения. Не знаю, зачем мне эти песни и кому я буду их петь. Но одно знаю точно — ты бы долго и искренне смеялся, услышав, как я пытаюсь.
Порой мне до хрипоты чудится твое присутствие в этих стенах. Острое ощущение, будто ты стоишь прямо за спиной и внимательно смотришь, как я режу ножом хлеб или пытаюсь неумелыми пальцами заштопать прорехи на рубахах твоих друзей. Обернуться в такие минуты хочется до крика, до темноты в глазах, но я упорно не смею этого делать. Слишком сильно боюсь. Вдруг я обернусь и опять увижу лишь пустоту и пылинки, кружащиеся в луче солнца?
Я все еще остаюсь ведьмой для твоих людей. Только теперь я варю пахучие отвары от застарелого грудного кашля. Дед, который самый первый вышел на раздаче еды теперь кашляет гораздо меньше, его дыхание по ночам стало чистым. А вчера вечером на поляну пришла чужая баба с багровой опухшей ногой — тихо сказала, что ее послала ко мне соседка. Я уже открыла рот, чтобы привычно ответить, что я не помогаю здешним, что я чужая, но женщина вдруг бессильно заплакала прямо на моем пороге, размазывая слезы по грязным щекам.