Цветы для ведьмы

Студень

Месяц ушел, забрав с собой последние крохи осеннего тепла и оставив после себя на лесных лужах тонкую стылую корку первого льда.

Наступил студень.

Долгое время, проведенное под одной крышей, так и не сделало их близкими друзьями, но уверенно выстроило между ними тот необходимый для выживания мир, без которого нельзя перезимовать в чаще. Герда молча терпела ежедневное присутствие чужака в своих стенах, а Ян полностью обеспечивал весь их нехитрый быт. Но самые первые же ночные заморозки, превратившие утренний дождь в колючую ледяную крупу, наглядно подтвердили давние опасения Яна: старая, наполовину сгнившая изба ведьмы не удержит внутри тепло во время настоящей зимы.

Голубые огоньки, изголодавшие по простому человеческому общению за долгие годы из-за суровой замкнутости молодой ведьмы, совсем не требовали от него крови или новых подношений. Но они отчаянно требовали долгих разговоров. Каждое утро Ян выходил на прогалину, садился на покрытый белым инеем поваленный ствол сосны, и плотный рой светящихся духов в ту же секунду окружал его голову. Он так и не узнал от них ничего нового или полезного для себя. Они всё так же тихо лепетали на своем странном многоголосом языке, упрямо избегая прямых ответов на самые главные для него вопросы: как именно вернуться домой в Яридин и пропустят ли они его когда-нибудь обратно через границу. Но пока он подробно, не торопясь, рассказывал им о своей деревне, о проделках Марека и деревенских праздниках, Лес совершенно беспрепятственно отдавал ему свою лучшую сухую древесину.

Ян споро, до мозолей на пальцах, забил свежим сухим мхом все рассохшиеся щели в бревнах, наглухо укрепил просевший деревянный дверной косяк и сделал вдоль всей избы плотную высокую завалинку из мерзлой земли, старых опилок и прелых дубовых листьев.

Постоянный сквозняк из-под пола исчез.

Следом за ремонтом стен нужно было во что бы то ни стало решить проблему зимнего голода. В отличие от сильно оскудевших лесов вокруг его родной деревни, этот Лес был полон непуганой дичи. Герда, как он со страхом понял в первую же неделю, всё это время голодала. Она месяцами перебивалась только горькими кореньями, скудной травяной похлебкой без капли жира и тем, что само случайно падало ей под ноги с ветвей. И когда он впервые зажарил над горячим очагом двух жирных рябчиков, она очень долго даже не притрагивалась к выструганной им деревянной миске, испуганно глядя на мясо из своей комнатки.

Но сильный голод всё-таки взял свое: густой запах горячего животного жира пересилил ее недоверие. Ян, с детства наученный бережливой матерью, был полностью уверен в том, что делал на кухне. Он умел быстро найти в мерзлой земле сладкие коренья, которые когда-то в голодные годы заменяли в их доме хлеб, и отлично знал, какие именно сушеные грибы дают похлебке сытный, плотный навар. Еда его была простой, но удивительно вкусной. Герда, казалось, за долгие годы одиночества напрочь забыла сам вкус такой горячей пищи, а может, и вовсе не знала его никогда в своей жизни.

За этот долгий месяц она заметно изменилась внешне — полностью исчезла прежняя землистая серость ее кожи, ввалившиеся скулы уплотнились, налившись здоровым девичьим румянцем, а постоянное защитное напряжение в худых плечах немного спало. Она перестала отказываться от приносимой им дичи, молча принимая миски из его рук, но делала это всё так же, без единого слова благодарности.

Раз в несколько дней Ян послушно шел на поляну перед крыльцом, бережно вырывал из земли светящиеся голубые цветы, которые тут же гасли в его пальцах, и приносил этот ворох в пещеру к коконам сестер. Они начали упрямо пробовать всё подряд. Прикладывали увядшие листья к шелковистой поверхности, растирали стебли в густую кашицу, осторожно втирая ее пальцами в плотные нити паутины. Но ничего вокруг не менялось. Белые коконы оставались едва теплыми, а их плотная оболочка не поддавалась.

Очередная неудачная попытка вызвала у Яна раздражение. Потеряв терпение, он с силой швырнул всю охапку жестких стеблей прямо в кокон Дарены.

— Ты.. — Герда мгновенно вцепилась в его плечо. — Ты что делаешь, одурел?!

В глубине раздался звук, похожий на треск рвущегося полотна. Они оба замерли на месте, перестав дышать. В том самом месте, где жесткие стебли с размаху ударили по натянутому белому шелку, крошечная тонкая трещина сама собой разошлась чуть шире, обнажая глубину. Ян внимательно посмотрел на брошенные цветы, наклонился, взял один самый жесткий стебель и с сильным нажимом провел его концом по поверхности паутины. Трещина под его рукой стала еще глубже, с тихим писком расходясь в стороны. В глазах Яна в ту же секунду отразился искренний шок замершей рядом Герды.

— Ну, мы выяснили, что эти цветы теперь уж точно связаны с твоими сестрами, — он облокотился о холодную стену пещеры, чувствуя внезапную слабость. — Что будем делать дальше-то? Сорвать все цветы невозможно.. Им, кажется, и конца-краю нет.

— Будем пробовать, — твердо сказала Герда.

— Мы так до следующего юноши пробовать будем, — он устало выдохнул и вышел из пещеры на свет, чувствуя, что нужно глотнуть свежего воздуха. Герда без слов пошла за ним. — Если из деревни хоть кто-то останется, — он цокнул раздраженно.

— И что ты предлагаешь? — она поравнялась с ним.

— Я предлагаю тебе для начала, — Ян остановился, легонько взял ее своими большими ладонями за худые плечи, полностью проигнорировав ее слабую попытку вырваться вбок, и посмотрел прямо в ее большие алые глаза. — Кушать каждый день много и плотно, чтобы силы в теле появились. И теплую зимнюю одежду тебе надо нормальную сшить из шкур, а то одни кости да кожа торчат, смотреть больно. Шить я, к сожалению, совсем не умею, этому меня никто не учил. Но ничего, я быстро научусь.

— Мне не страшен холод, — она сильным движением высвободилась из его рук, но сделала это уже без прежней злой резкости, оставшись стоять рядом.

— Совсем забыл, ты же у нас та самая злобная, страшная лесная ведьма, — он широко, во все зубы улыбнулся, уверенно шагая дальше к дому. — Тебе ведь не страшен ни лютый холод, ни летний зной.

— Сестры всегда звали меня пустоцветом, — тихо, в спину ему бросила она.

Ян резко остановился на месте и захохотал так искренне, громко и заливисто, что его смех эхом покатился по всей поляне, находя свой выход в глубине Леса между сосновых стволов.

— Ты? — он обернулся к ней, все еще улыбаясь. — Пустоцвет? Да быть того не может!

— Видел бы ты моих сестер, точно так же бы и считал.